Ожерелье Зоалы. Часть вторая

И хотя она имела много и владела многим, но вот парадокс, не могла совладать даже с собой, не могла справиться со своим лукавством по отношению к Диаму. Скрежетала зубами:– О, презренный раб, ничтожество, не понимающее простых истин! Недоучка! Какими только эпитетами она ни награждала его в такие моменты, невольно вспоминая, такой милый и любимый ею этот чудный облик. И даже, ещё и завидовала ему, и его успехам. Так за успешно внедрённую программу обеспечения продовольствием населения Голонды, она про себя наградила его эпитетом «бульонное суфле!» И не хотелось ей, даже самой себе признаться еще и в том, что, в сущности обыденной жизни она недостойна даже его внимания.

«А так хотелось быть выше всех и в первую очередь выше его, то есть Диама. Зачем? Да, чтобы хотя бы обратил, наконец, на неё внимание. Кстати ещё одна закавыка усугубляла тот её комплекс! По сути, она по разумению люда Голонды, была просто знатной дамой, в которую был влюблён Кресбинг. А вот про то, что она мастерски владела своим лицом, голосом так про тот её магический талант не все знавали. Как не знали того, что ей известны все легенды и предания старины о глубоком космосе. Да к тому же она кое – что знавала о шаманских повадках определённой части представителей дикого Зомпийского архипелага и частенько инкогнито знакомила свою «паству» с ними посредством секретных возможностей транстейра. И к тому же она чувствовала, что ей досталось в наследство от бабушки некое видение астральной сущности, о котором давно забыло общество. Нет, сама Зоала ничего не забыла. Она хорошо помнила всё это, и бабушку, конечно, помнила тоже. Это, пожалуй, было единственной её, Зоалы, положительной чертой. Так вот, от бабушки ей досталось и наследство поразительного свойства. У нее, как и у бабушки её, были пронзительно чёрные глаза. Выразительную же мимику лица Зоала выработала сама. И это всё, что у неё было своего. Всё остальное было чужим и не принадлежало ей. От того, что это она осознавала, ей было частенько очень плохо, и её не особенно устраивала даже та, казалось бы, успешная светская жизнь. Даже знаменитое ожерелье, которое, было подарено ей безумно влюблённым», как считали все на Голонде, в неё Кресбингом, её больше не радовало. Даже иногда начинало раздражать поскольку она осознавала, что торжество того прекрасного гораздо выше её амбиций, её влияния и чар наконец, хотя, роскошь и удобства пользования той игрушкой в её понимании, она благосклонно принимала.