Чеченский этап. Вангол-5

– Варь, ты надолго?

– Кольша, дорогой, Афанасий Михеич велел к родне сходить, помочь по хозяйству, обещал он им, – ответила она.

– Надолго? – переспросил Кольша, уже наверняка знавший ответ.

– Как управлюсь, – ответила Варя, опустив глаза.

– Ты меня жди обязательно, осенью вернусь и тебя заберу.

– Какой осенью, следующей? – чуть не плача, спросила Варя.

– Нет, не следующей, а этой. Я все решу с домом, я его куплю срубом, и перевезем куда надо. – Он смотрел Варе в глаза. – Веришь?

– Верю, – сквозь навернувшиеся слезы ответила девушка.

– Можно я тебя поцелую? – закончив говорить, несмело спросил Кольша.

– Можно, – прошептали ее губы. И Кольша обнял Варвару.

Только они расстались, Афанасий Михеич позвал Кольшу в дом. Кольша, войдя, услышал:

– Поди сюда, жених, проходи, вот располагайся, здесь спать будешь. А Варька никуда не денется, будет тебя ждать, а пока пусть поживет у родни, от греха подале. Ты надолго у меня останешься?

– Зря вы так, Михеич, – вздохнув, сказал Кольша и ответил: – Завтра уйду, дел много.

– Мне видней, зря аль нет. Делай дела да возвертайся за невестой своей, только дом чтоб был. А песок золотой забирай, коль нужда в том есть. Варвара сама мне про то сказала. Вот так вот.

– Мне сначала надо в одно место наведаться, а оно не близко. Вернусь, тогда и заберу, если хватать не будет.

– Так ты в тайгу? За золотом? Смотри, Кольша, будь осторожен, не оплошай. Сейчас туда много народа разного подалось, и все хотят разбогатеть.

Все через нашу деревню идут, разные люди, ох разные, – покачал он головой и нахмурил брови.

– Михеич, я ж в тайге вырос, – улыбнулся старику Кольша.

«В том-то и дело, что ты в тайге вырос…» – подумал Михеич.

Через неделю Кольша уже подъезжал к Иркутску, поезд ехал медленно со всеми мало-мальскими станциями и полустанками, где можно было выйти из прокуренного вагона, подышать свежим воздухом, купить кедрового ореха или картошки с соленой рыбехой.

Дважды милиция проверяла документы, пристально всматриваясь в лица пассажиров.

У Кольши с документами был полный порядок, но, когда сверлили этим взглядом, даже ему становилось как-то нехорошо. Люди смолкли, и какое-то время после проверки ехали молча. Не смолкало только радио, крутившее песни Руслановой и Утесова, отчего на сердце у людей становилось действительно легко или, правильнее сказать, легче, потому что легко вряд ли кому было в эти послевоенные годы.