Дорога из жёлтого кирпича

Надо только дойти до хатки, закрыться.

Я – Гумер, – глухо, почти застенчиво, сказал сосед.

Тмин растерялся: эта мощная гора, тень, огромная псина решила знакомиться. Разом практически открыв ему свою сущность – не то про эротические пристрастия, не то про иноземный велизов мистицизм, лихую сверхъестественность, литературный привет.

«Я – Гумер: даёшь угрюмей, из-за Элли обезумел, бываю шумен, не рад себе, как в аду игумен, чуме подсуден, гоняю мумий, мне душно в человеческом костюме, я вольнодумен! Да, я БЕЗУМЕН! Раунд!» – секундой пронеслось у Тмина в голове.

Он увидел персонажа и спохватился.

Я – Тмин, – произнёс с торжественной неизбежностью и протянул руку.

Элли

Очень приятно, – добавил, чувствуя как сухость забивает горло.

Тоскливой своей вдумчивостью Гумер и правда смахивал на мастифа. Взгляд Тмина вдруг приметил, какие мощные у него ляжки-лапы. Стало неловко.

Мне пора, – тихонько и, по возможности, незаметно решил свалить.

Гумер понимающе кивнул.

Никуда тебе не пора, – пробасил и откинулся на спинку лавки, будто укореняясь здесь на века. Тмин безвольно стёк вниз.

Ты спрашивал про цену, – томительно помолчал, – Радости и горя у людей ограниченное количество. У всех поровну. Догадываешься? Просто кое-кто больно бережет. Скупердяи. Доживают до седых мудей на честном слове – пока уж совсем огонёк не стухнет, песок не посыпется. А кто-то транжирит без остатка, будто завтра умирать. И умирают. Кто-то горе выбирает хлебать в начале, а счастье оставляет на сладенькое, кто-то – наоборот.

Обычно, конечно, самое вкусное съедают в начале. Но тогда долго томятся и причитают в конце. В любом случае, как расходуют – так на небеси. С Элли расход выше: жизнь бьёт ключом, все дела. Не для скряг. Больше половины отдашь, чего имеешь.

За лавкой в кусте сентябринок шевельнулся ранее смутивший Тмина Одуван. Он лежал здесь с руками под головой и глядел в небо, прислушиваясь. Голубела безразличная высь, бежали белые шерстяные облака и ветерок чуть теребил ватный одуван.

Цвело, против всякой логики, абрикосовое деревце. Ничто, конечно, не могло тягаться с его безнадежностью, но на границе с ней вдруг вылупилось любопытство. Маленькое пока, куцее и неуверенное. Шевельнулось и желание докоснуться до этого времени, стоившего в три раза дороже обыкновенного. Что это за время такое? Надо нюхнуть – хоть понюшку, перед тем, как окончательно кануть в безразличную высь.