Три сестры и Васька

Васька с опасением взглянула на берёзу.

– Значит, ей больно будет? И она заплачет?

– Поплачет, поплачет, – согласилась бабушка, – да перестанет.

Она вырезала ножом треугольник на коре, вбила рукояткой железный жёлобок и приспособила первую трёхлитровую банку, привязав её к стволу берёзы. В банку закапал сок.

– Плачет, – жалостливо глядя на берёзу, проговорила Васька.

Пристроили остальные банки и присели на поваленное ветром оголённое дерево.

– Погодим вот тут. Гли-ко, сколь погода-то румяна, – перевязывая платок на голове, проговорила бабушка.

 – Есть, поди, захотела? Проголодалась?

Васька кивнула.

Бабка Луша достала узелок с хлебом, варёными яичками и бутылку с квасом, выложила соль в спичечном коробке. Быстро очистила яичко, подала Ваське.

– Ешь, жданная.

Всё, что надо, предусмотрительно запасла бабушка Луша. Сама ела, запивая квасом.

Василиса обратила внимание, что руки у бабушки были в узольях вен, с толстыми на сгибах пальцами, неровными ногтями. Они вызывали жалость, и Васька погладила своей ладошкой бабушкину руку.

Бабушка прижала её к себе. Приятно было сидеть на согретом солнышком дереве бок о бок с самым добрым человеком.

– Я тебя любить буду всю жизнь, – проговорила Васька.

Бабушка плотнее прижала её к себе. А утро ещё сильнее разыгралось. Над жнивьём, над залитым водополицей лугом носились и рассыпали восторженные трели полевые птицы – кроншнепы, бекасики-баранчики высоко в небе извлекали из оперенья необыкновенный восторженный звук, будто шмель бился о стекло.

Суетились, чего-то выспрашивая, чибисы с султанчиками на головах.

– Чево-чево, ишь любопытные, а ничево, вот по берёзовицу пришли, – отозвалась им бабушка.

– Чево, чево, а ничево, – пропела Васька.

А неугомонные чибисы не унимались, продолжали выспрашивать:

– А чьи вы, а чьи вы, чьи вы?

– Да тутошние мы, зачернушкинские. Неужели не узнали? – весело отвечала им бабушка Луша.

– Тутошние мы, тутошние, – подхватывала Васька. – Меня Василиской зовут.

 – Чибисы опять переспрашивали их, переговаривались меж собой? «Чево да чьи вы?». Ох, непонятливые.

– А теперь послушай-ко, – насторожилась бабушка, указывая рукой в небо, и освободила ухо, загнув платок.

Уже к ставшему привычным шуму воды прибавился нежный, почти хрустальный поднебесный звук. Васька подняла голову. Высоко-высоко в безоблачной голубизне неба проплывал едва заметный клинышек. Одна за другой летели красивые птицы своим, себе понятным строем.