Копье Лонгина. Kyrie Eleison

Об осаде, не говоря уже о штурме, нечего было и думать, дождь к этому моменту шёл стеной, воины чуть ли не в открытую осыпали своих полководцев ругательствами, а обозы с продовольствием и осадными орудиями застряли в занятой двумя днями ранее Новаре. Рудольф отступил в Новару и вместе с герцогом Бурхардом предался размышлениям относительно своих дальнейших действий.

Власть в Милане в последние годы принадлежала местному архиепископу

Гариберто ди Безана[20 - Гариберт Безанский (? —921) – архиепископ Милана (919—921).

], с которым правители Ивреи поддерживали самые дружественные отношения. Именно в стенах Милана несколько месяцев назад нашёл своё прибежище граф Адальберт после раскрытия его заговора против Беренгария. Поэтому в своих планах Рудольф и его советники не сомневались, что Милан станет надёжным союзником их кампании. Что же тогда случилось?

Причина оказалась проста. Едва проводив графа Адальберта за городские стены и снабдив того конём, копьём, достойным одеянием и десятком слуг, почтенный архиепископ испустил дух, и за его палий немедленно началась ожесточённая борьба.

Поначалу явным фаворитом казался Фламберт, сын Гуго Миланского, внук бывшего городского правителя Майнфреда, а также, ко всему прочему, ещё и дальний родственник умершего архиепископа. Долгое время он служил при дворе Беренгария и, стало быть, мог рассчитывать на поддержку императора, а значит, и самого папы. Однако в дело вмешался епископ Пьяченцы Гвидолин, который также мог рассчитывать на заступничество императора и папы. От последнего Гвидолин требовал, чтобы тот закрыл глаза на нарушение церковных канонов и дал своё согласие на смену одной епископской кафедры на другую. Папа Иоанн Десятый, в своё время именно таким образом добившийся для себя тиары, для других исключение делать не стал и в просьбе Гвидолину отказал. Узнав о решении папы, пошёл на попятную и император, несмотря на всё своё благожелательное отношение к епископу Пьяченцы, в своё время донёсшему ему о заговоре Одельрика и Гизельберта. Единственное, что он мог сделать для своего обиженного друга, – это взять с Фламберта обязательство внести пожертвование, то есть, проще говоря, заплатить за епископский палий немалую сумму в королевскую казну и в казну веронской епархии, причём Беренгарий не поленился и подробно описал суммы, причитающиеся веронскому клиру вплоть до последнего остиария и кубикулария. Фламберту ничего не оставалось, как, до боли укусив себя за локоть, согласиться на условия императора.