Низвергая сильных и вознося смиренных. Kyrie Eleison

И мать моя была права относительно тебя. – Гвидо по-прежнему избегал встречаться с Мароцией взглядом.

– Берта разделалась бы с Тоссиньяно в первый же миг, как только он оказался бы в её руках.

– Не упоминай имени моей матери, ты недостойна её, – Гвидо вяло сопротивлялся и шаг за шагом приближался к двери.

– Ого! Тебе напомнить, что она в своё время фактически отправила на тот свет твоего отца и своего мужа, лишь бы стать женой Беренгария?

– Я более не притронусь к тебе, – повторил Гвидо. С немалым трудом он, ломая ногти, открыл засов и вышел вон.

Мароция смотрела ему вслед, чувствуя, как всё внутри неё, весь её прежний мир рассыпается на мельчайшие части, и теперь всё надо будет начинать сначала. Она до последнего надеялась, что её муж совладает с собой и останется подле неё. Но этого не произошло.

Ей пришлось в одиночку возиться с Иоанном. Едва превозмогая в себе желание закричать от ужаса и трусливо броситься прочь, она перетащила труп папы в постель, с брезгливой миной сняла одежды и накинула на понтифика спальную простыню.

– Даже после смерти ты умудряешься мне вредить, – ворчливо прошипела Мароция, покидая папские покои. – Можешь радоваться, благодаря твоим стараниям я вновь осталась одна.

Эпизод 8. 1682-й год с даты основания Рима, 8-й год правления базилевса Романа Лакапина

(июнь—июль 928 года от Рождества Христова)

Итак, свершилось, и Рим, гордый Рим, великий, седой Рим, спустя четыреста лет после готской воительницы Амалазунты вновь пал к ногам женщины! 10 июня 928 года Мароция Теофилакт, в окружении своих сыновей, высшего духовенства и знати Вечного города, с едва заметной ироничной улыбкой, прятавшейся в уголках её очаровательных губ, взирала на коронацию папской тиарой своего друга и любовника Льва Сангвина, кардинала церкви Святой Сусанны.

И среди всей пёстрой, разномастной толпы, среди сильных мира сего, облачённых ли в рясу, препоясанных ли мечом, не нашлось ни единого дерзкого, способного оспорить выбор, навязанный целому городу, – нет, целому народу, да что там, целому миру! – этой гордой, преступной, такой хрупкой и такой сильной женщины.

Когда ты сделал верный шаг, после которого к твоим ногам с завидным постоянством падают всё более драгоценные плоды, поневоле начинаешь верить в справедливое устроение подлунного мира. Примерно по такому живописному руслу, полному молока и мёда, текли в этот день мысли новоиспечённого главы христианского мира, вспоминавшего свою нехитрую доселе биографию.