На буксире. Гошины штаны. Алина. Ключ на 32. Пляски розовой лошади

На это я ответил, что, с одной стороны, можно, а с другой стороны, случаи алкоголизма и их последствий настолько распространены в нашем обществе, что если лечить всех, то мест в нашем заведении не хватит, да и при таком масштабе речь идет уже не о лечении индивидуума при его отклонении от нормы, но о лечении общества в целом, что относится уже скорее не к вопросам психиатрии, но к вопросам государственной политики: вероятно, нужны какие-то регуляторы для масштабного исправления ситуации и так далее.

Она сказала мне, что безденежье и бестолковость мужа вынудили ее начать заниматься такой вот профессией, что больше она ничего не умеет и вряд ли что-то сможет суметь.

На это я ей философски отвечал, что работа психиатра тоже, по сути, не связана с постоянным получением удовольствия, а что касается удовольствия вообще, то там его еще меньше, чем в ее случае, и потому в любом деле нужно идти на компромисс с собственными убеждениями, потребностями, и все такое прочее. И если в первый раз видеть размахивающего собственным членом Егорку хоть и неприятно, но по крайней мере забавно, то видеть его в таком состоянии в двадцатый раз – это уже и не приятно и не забавно. Она согласилась, хотя и без особых комментариев, что аналогия определенно есть.

Так примерно мы и разговаривали, по классическому сценарию интересного для женщины разговора – то есть о ней, при том что она говорит правду или почти правду, а я несу полную ахинею, что, надо сказать, позволяет сделать ситуацию не так быстро наскучивающей, но скорее даже забавной и в каком-то роде комичной.

Но в скором времени надоедает даже это.

Мы допивали вино, и я сказал Оксане, что неплохо было бы ей раздеться, хотя на самом деле я не то чтобы сильно этого хотел, но скорее именно то, что вино заканчивалось, а также некоторая исчерпанность нашего с ней общения побудили меня перейти хоть к каким-то действиям. Она сняла свитер, затем лифчик, обнажив грудь среднего размера с темными сосками, затем сняла джинсы и, оставшись в одних трусиках, подошла ко мне.

Пока она раздевалась, странные мысли проходили у меня в голове. Я смотрел на ее одежду, дешевую и безвкусную, купленную, как казалось, на сэкономленные, не пропитые мужем деньги, и думал о том, что вещи эти настолько убоги, что даже еще хуже этой обстановки, куда они попали, то есть хуже моей квартиры, хотя само слово «хуже» здесь не совсем уместно. Вернее сказать, возникало ощущение, что этих вещей не должно было здесь быть, как и ее, как и всего этого.