Сын погибели

Не теряя время попусту, Никотея с мужем объезжала окрестные города, и в каждом из них молодая герцогиня улыбалась, говорила каждому, удостоенному встречи, приятные слова, походя очаровывая всех, кто ее видел и имел счастье обмолвиться словом. Она сыпала в толпы нищих медяками, беседовала с лекарями о рецептах чудодейственных снадобий, способных мертвого поднять из могилы, а заодно узнавала о недугах лиц властей предержащих, и снова улыбалась, и опять запоминала, спеша расставить фигуры на невидимой никому шахматной доске.

– Расскажи мне об архиепископе Кельнском, – обратилась севаста как-то к мужу.

– С чего бы это вдруг тебя заинтересовал старый Зигфрид? – удивленно поглядел на нее герцог Швабский, в этот самый миг намеревавшийся отправиться на охоту с дюжиной верных цоллернских дворян. – Прескучнейший, я тебе доложу, старик.

– Стыдись, Конрад, ты говоришь об архиепископе, а не о ярмарочном шуте!

– Да уж, такого шута выгнали бы из всякого балагана, – усмехнулся герцог.

 – Что о нем говорить – святоша! Только-то на уме поститься да молиться.

– Достойнейший человек.

– Ха, Зигги? Слышала бы ты его проповеди! Он так бичует грехи рода человеческого, что подчас мне кажется, что, услышь его черти в аду – прости мне, Господи, мои слова! – и они бы крестились все как один.

– И что же, сам он настолько безгрешен, что с полным правом может клеймить с амвона слабость детей Адамовых?

– И пуще всего – дочерей Евы!

«А вот это скверно, – крутилось в голове Никотеи.

 – Праведники – худшие твари, встречающиеся среди людской породы, ибо от их благости в мире происходит больше зла, нежели от ярости иного разбойника. Что-то надо сделать с этим святошей. На столь важном месте должен находиться человек, преданный мне. – Никотея поглядела в спину удаляющегося мужа. – Старый благостник на эту роль не подходит, тем более что место архиепископа я уже обещала дяде Гринроя… Ах, несчастная Мафраз, как не хватает сейчас ее тайных знаний… Впрочем…»

– Постой! – окликнула она уже ступившего на порог мужа.

 – Ты и впрямь находишь, что проповеди Зигфрида Кельнского способны растопить самое жестокое сердце?

– Даже вырубленное из цельного куска мрамора, – не понимая, к чему клонит жена, обернулся Конрад Швабский. – Зачем он тебе понадобился? От его постного вида все молоко в округе скисает.