Внутренняя линия

Главный ее враг – ход времени и историческая предопределенность. Как только в России, которой вы прицепили нелепое имя «Советский Союз», будет, чем накормить голодных, как только ей перестанет угрожать близкая и явная агрессия извне, вы перегрызете друг другу глотки, точно крысы, запертые в железном ящике. И на трон взойдет тот, кто выживет в этой сваре. Один из ваших. Не великий князь – ре-во-лю-ци-о-нер! Или, как сказали бы господа зоологи, – крысоед. Так вот этот крысоед – помяните мое слово – все повернет вспять.

Он снова возродит империю. Ту самую империю, без соизволения которой, как было при государыне Екатерине Великой, в Европе пушка выстрелить не посмеет.

Вот вам мой ответ, Феликс Эдмундович. Белая же эмиграция отчасти по неразумию и озлобленности своей, отчасти потому, что ей попросту не к чему более приложить руки, создает России ту самую явную неприкрытую угрозу, о которой я уже имел честь вам говорить. Своей энергией и героизмом – я признаю их героизм, они не столько вредят советской власти, сколько оттягивают ее агонию.

Именно поэтому я и борюсь с ними. А смерти я и впрямь не боюсь, – Джунковский повернул начищенную до блеска дверную ручку. – Чего и вам желаю.

Начало мая 1924

Дверь купе приокрылась, вышколенный не хуже лакея в барском доме проводник, чуть приподняв фуражку, сообщил:

– Подъезжаем, мсье.

Згурский молча кивнул, не отрываясь от созерцания ночного пейзажа за вагонным окном. Высокий шпиль готической церкви вспарывал облака по ту сторону надраенного до блеска стекла.

«Однажды первый весенний луч, сияющий, легкий, беспечный, какой только и бывает, когда заскучавшее в зимних тучах солнце, улыбнувшись, согревает пробуждающуюся землю… Так вот, один луч увидел маленький, едва пробившийся, развернувший крошечное опахало листьев, белый ландыш…», – генерал Згурский прикрыл глаза ладонью, пытаясь отгородиться от мира за окном. С его бесконечной войной, конспиративными встречами и опаляющим холодом, жившим в том месте, где прежде стучало и рокотало сердце.

Перед ним, как на экране синематографа, возникла картина восемнадцатилетней давности.

Ницца, лазурные волны, набегающие на золотой песок, веселый гомон отдыхающих, крики продавцов оранжада и спелых фруктов. Этот мир и это спокойствие казались ему тогда чем-то удивительным, небывалым.

Здесь, как всегда, было много русских. Тогда, в тысяча девятьсот шестом году, русских в Ницце принимали с распростертыми объятиями.