Правый ангел

Скрежет дюраля о дюраль вскоре и вовсе стих…

– Егорыч, – не прекращая работы, обернулся через плечо Белоядов, – а, Егорыч? Признавайся: сбрехал, что в байде ни разу не сидел?

Не сразу осознавший, что комплимент обращен к нему, вопрошаемый наконец отозвался:

– Не сидел… (чуть не продолжив: – Только – в ялике на городских прудах…)

Значит, вот как: быть ему «Егорычем» до конца путешествия… Когда вчера там, под соснами, на берегу, к ватнику и ватным же штанам на нем добавилась извлеченная из рюкзака видавшая виды шапка-ушанка с отвисшим некстати ухом, обернувшийся, ни на секунду не задумавшийся Белоядов, раскрывая навстречу объятия, пропел: «Егорыч, а Егорыч, етит твою клентит, рассупонился: нешто озимые всходют?.

Расползающаяся дымка… редко сыплющийся из-под пальцев кого-то задумавшегося, не долетающий до воды снежок… сросшиеся в одно целое, скользящее посреди холодного марева – гребцы и лодка…

Желая запечатлеть покинутый берег, обернувшись, «Егорыч» с минуту не мог оторваться от стоявшей за его спиной картины: с кормы из-под капюшона штормовки на него… сквозь него… смотрели ничего не выражавшие, черные, совершенно пустые глаза улыбавшегося приоткрытым (казалось, беззубым) ртом бородача, окаменевшего – с лицом и телом, неподвижными до того, что продолжавшие свое дело руки лётали над бортами уже как бы сами по себе, отдельно, выступая прямо из воздуха… Ухватив весло, несколько раз скрежетнувшее о соседние, пару раз заглубив лопасти чуть не под самый борт, Егорыч понемногу вернулся в реальность…

В какие-то полчаса окончательно слизанный солнцем туман обнажил далекие низкие берега.

– Сизенький голубчик,

Что ты вьешься надо мной? –

в такт веслам опробовал легкие Белоядов.

– Сизенький голубчик,

Что ты вьешься надо мной? –

понеслось с кормы вторым, на октаву ниже, голосом, слившимся с первым.

– Надо мною, мною,

Да над горьким сиротой…

Песня, подгоняя лодку, сама выводила гребцов на нужные ей, песне, частоту и силу движений, а выведя – вобрала в себя лодку, гребцов и весь простор, стоящий меж берегами, водою и небом…

– Куда я ни выйду,

Все трава да мурава, –

высоко начинал Белоядов;

– Куда я ни выйду,

Все трава да мурава! –

окатывало двухголосьем: верхами – подступавшее ближе небо, низами – мрачновато поднимавшуюся толщу вод.