Великий Кристалл. Памяти Владислава Крапивина

Обещали напечатать под любым псевдонимом, который я укажу. Прикинь, Юр?

– Что сказать, парнище, рад за тебя! И не кисни так, чудак-человек: счастье стучится в двери! Берут оба рассказа, да?

Влад вздохнул:

– Да в том-то и дело. Рассказов издательство не печатает. Им нужен роман или большая повесть, а я… Ну, ты знаешь.

– Повесть в тропининском стиле? – уточнил я.

– Да уж не в моем собственном, – с ожесточением выдохнул Влад.

Я предложил приятелю не киснуть: что-нибудь да придумаем. Но он, как обычно, залип в непродуктивных переживаниях, и я понял: программу действий надо составить прямо сейчас.

– А что, если взять любой из твоих рассказов и попытаться продолжить? – посетила меня идея.

Оказалось, и Влада она посещала.

– Я уже пробовал, – выдавил он. – Не выходит. Рассказы слишком цельные, после завершения сказать не о чем. И в старое настроение не попадаю. Будто другой человек пишет. Я ведь стал другим человеком, Юра, совсем другим… – прозвучало так, как будто Влад винился в полной утрате человеческого облика.

Но пропало-то что? Детская непосредственность, и только.

5

Превращение в статую предполагает лишь частичную утрату человеческого облика. Если человек создан по образу и подобию Божьему, то статуя – по подобию человека. Это подметил еще французский философ-сенсуалист Кондильяк, изучавший в «Трактате об ощущениях» – что бы вы думали? Чувствительность живых статуй.

Мысленный эксперимент – что за чудное применение человеческого ума! Кондильяк наделял свою воображаемую статую отдельными видами ощущений, до поры отключая все прочие, затем он по-детски радовался взаимодействию ощущений, из которого и нарождался человеческий дух.

А я повторил. И убедился, что Кондильяк был прав, когда говорил о главенстве осязания. Чем способнее ты к нему, тем более ты человек. В статуе же без осязания человеческий дух воплощен слабо, почти никак.

Едва я все это понял, тут же поспешил поделиться знанием с товарищами по несчастью. Но поспешишь – насмешишь. К сожалению, первую свою речь я произнес не вслух. Зато вторая была грому подобна.

– Статуи! – возгласил я. – Братья по гипсу!.. – и сам себя испугался.

Те из братьев, кто уже овладел речью, зашушукались:

– Кто это? Почему он кричит? – Шум нарастал, пока гипсовый горнист не затрубил сигнал «внимание».

– Слушайте его! – сказала дама с веслом.