Как я стал Богом. Путь к себе

Верно, Ильич? Да здравствует Советская власть! Долой буржуев!

Распалившись, Дима Пирожков схватил пустой графин и, потрясая им над головой, как дубиной, выскочил в коридор. Его безумный хохот вслед удаляющемуся топоту звучал, словно рёв затравленного, издыхающего зверя.

– Ничего, Ильич, прорвёмся! Мы же с тобой есть!

Когда, навоевавшись, вернулся, в ординаторской никого не было, лишь сдвинутая штора обнажала чёрную зияющую пасть разбитого стекла.

– Эх, Ильич, Ильич! В подполье подался, «Искру» сочинять.

Стало быть, и мне пора.

Дима Пирожков выбрался через окно и растворился в темноте.

2

– Куда идти? Куда-куда…. В суд к Суданскому судиться, – ворчал Виктор Петрович, оставленный своими суетливыми товарищами на кладбище, не усидевший там в одиночестве и теперь бредший полем к посёлку. – Энтузиасты дела! Хвастуны! И эта тоже, матершинница. Не учихалка – матрос в юбке. Куда ни глянь – сплошное безобразие. Сажать, всех сажать надо.

С такими мыслями он достиг окраины посёлка и побрёл ночными улицами, инстинктивно сворачивая на перекрёстках в нужном направлении.

Большой дом нарсуда был похож и одновременно не похож на прежнее здание. Очертания вроде бы сохранились, но вместо бревенчатых – кирпичные стены, гараж пристроен, асфальт положен. Палисадник огорожен металлическим забором и нет в нём могучих тополей, дававших такую прохладную сень в самые жаркие летние дни.

О пропавших тополях Суданский пожалел более всего.

На широкой скамье у металлических ворот с калиткой группа молодых людей – слышны смех, задорные голоса.

Как все жизнерадостные люди, Виктор Петрович любил молодёжь, охотно с ней общался и легко находил общий язык.

– Добрый вечер, комсомолия! Не помешаю?

Смех оборвался. После паузы:

– Ты чё, мужик, нарываешься?

– Ленка, папка пришёл – домой пора.

– Что ж ты, дяденька, не спишь? Сердечко пошаливает? Беречь надо.

– Мозг, – Суданский постучал пальцем по лбу. – Вот что беречь надо. Здесь всё, в этом сером веществе – все наши знания, чувства, память.

Весь мир. Это самое важное и уязвимое, что есть в человеке.

Кто-то чиркнул спичкой, прикуривая. Удивлённо и недоверчиво блеснули прищуренные глаза под густыми бровями. Но это был наркотический блеск.

– Ясно, – хрипловатый голос. – Ты, мужик чокнутый – комсомолию какую-то придумал.

Суданский покачал головой своей догадке:

– Что курим, травку?

– А ты ментяра? На, хватай, тащи в кутузку.

– Хватит вам заводиться.