Легенды нашего края. Пчелы острова Флибустьеров

В чем смысл этой ситуации, который мог бы стать разгадкой к тайне – почему я здесь и почему ранен? А почему толпа казнит большим пальцем правой руки? Ужель левая – рука сомнения и смуты? Кто-то сказал? Нет, я только что придумал сам! Круг замыкался на арену – на которой я, мой будущий убийца и еще многоликий судья, что так неистово приветствует его, сидя на трибунах цирка Рима.

Но судьи могут пощадить меня, если их пронять.

Чем? Как? Что в их душе сейчас творится? Чем полнится душа античного плебея?

Страсть к зрелищам… легковерный ум… может, суеверия…

Между тем, победитель мой арену всю обошел кругом, сорвал аплодисменты и цветы с мелкими монетами – подошел ко мне.

Сейчас свершится самое отвратительное из всего, что может случиться – мне выпустят на свободу душу, а тело станет истекающим кровью мясом.

Я вздрогнул, когда победитель мой схватил меня за волосы и рывком поставил на колени. Я сразу перестал паниковать – только эта тварь так завернул мне голову назад, что я ничего не видел кроме неба голубого и его предплечья.

Толпа снова взвыла. Может, пощадят? Пустая надежда.

Но что же он медлит? Он смотрит на сенаторскую трибуну, где кто-то один из всех в бело-пурпурных тогах узаконит мою судьбу большим пальцем правой руки, руководствуясь мнением толпы. Ох, уж этот мне республиканский Рим! Пожалуй, с императором было бы попроще.

Оглушительно взревела толпа – решение принято!

Противник мой потянулся к своему мечу, торчавшему в моей груди.

Я опередил его буквально на мгновение.

Схватил за рукоятку, выдернул и всадил ему меч в живот, ощутив рукой, как лезвие уперлось в позвоночник.

– Будь ты проклят! – я закричал, ощущая в душе дикую ненависть к убийству. – Будь проклят Рим!

Рим откликнулся новым взрывом восторга!

Мой новый яростный нажим рассек таки его позвоночник – почувствовал это рукой, сжимавшей рукоять меча, почувствовал это шевелюрой, вдруг вырвавшейся из его ладони. Он застонал и рухнул на колени. Теряя жизнь или сознание, уткнулся носом мне в ключицу.

Я его обнял – мы оба умираем, брат! Ни ты, ни я не виноваты в этом.

Толпа еще шумела на трибунах, когда к нам подбежали служители Колизея.

Ухо, приложенное к груди, разделило наши судьбы – меня унесли на руках, его с петлею на ногах уволокла лошадь.

Не знаю, спасли ли доктора моего перевоплощенного героя – я практически сразу, как на руки был поднят, сознания лишился. А пришел в себя на плотике в центре озера.