Зденка. Военный роман

Тимофеев, поблёскивая отполированными голенищами глаженых сапог, цокал по мощённой словацкой улице.

– Прывет! Прокатыться нэ желаешь? – откуда-то вынырнул Мамука Гиоргадзе, лейтенант с соседствующей комнаты по общаге.

– Здорово! Смотря куда. Я веду вообще-то роту на Торжественное Собрание, – Влад бросил серьезный взгляд на тяжело дышащего Мамуку.

– Да хрен его знает, какая разница, хочешь, пойдём со мной к начштаба, он всё и объяснит. Им нужно два лейтенанта. Я уже есть, мне сказано ещё одного выбрать с собой, – Мамука покосился на роту, весело бухающую яловыми сапогами по мостовой, в предвкушении пары часов безделья в Доме Культуры, любопытно разглядывающую редких проходящих мимо женщин, и с наслаждением, вдыхая атмосферу «заморской» гражданской жизни.

– Пусть тебя кто-нибудь подменит.

– Кто? Кто может меня подменить? Командир роты? Не смеши!

– Ладно, как хочешь, – Мамука крутанулся на подковах каблуков…

В «Шкодовке».

Час спустя Владислав и Мамука тряслись в «Шкодовке[36 - (Автомобиль «Шкода»)]» в сопровождении чехословацкого подполковника, который был за рулём.

Они находились в приподнятом состоянии духа, насыщенного авантюризмом.

– Вы – представители советской стороны. Представители нашей части. Направляетесь по приглашению «Общества Советско-Чехословацкой дружбы», и должны вести себя как подобает советским офицерам,.. – полчаса назад начштаба дал краткий инструктаж двум лейтенантам-везунчикам, командированным подальше от серости армейских будней…

Позади остались серые очертания казарм, жёлтые угрюмые стены комнаты в офицерской общаге, перекошенное от злости лицо командира полка, нахальные чёрные чубы, выбивающиеся из-под солдатских «жучек»[37 - (Солдатские шапки из искусственного серого меха)].

Всё, всё это осталось позади. И городской дом культуры, и общеполковая вечерняя поверка, и «сухой закон». Они не знали, куда их везут, они не знали, когда их вернут назад, и вернут ли вообще.

Они ничего толком не знали. И не хотели знать. В свои двадцать лет, проведя свои последние четыре – первые свои юношеские четыре года практически в полной изоляции, ограждённые стенами училищ от внешнего мира, они были открыты к любым переменам в их повседневной жизни. Скажи им сейчас, что их везут на войну. Едва ли это сменило бы выражения их лиц, любопытно выглядывавших из окон несущейся по перевалу «Шкодовки».