Гул

Вот-вот войдёт в хату смутно знакомый антоновец, крикнет Цыркину как старому другу, потребует зычно вина, и к утру кончится жизнь Семёна Абрамовича Цыркина вместе с жизнью дорогой Симочки. Украдкой он заглянул в комнатушку дочери, однако никого там не нашел. «Прячется, – обрадовался отец. – Правильно, в погребе всё пересидеть можно».

Со двора донеслись пьяные крики. Сначала протестующие, почти испуганные, затем, когда кто-то с кем-то чокнулся, вполне миролюбивые.

– Семён, кто это там к тебе?

Пьяная рука искала револьвер, но находила то цибулю, то огурец.

Дверь распахнулась, и в хату шагнул грязный, косматый и явно голодный человек. Он снял с головы свалявшуюся казачью папаху и уставился на окосевшего коммуниста:

– А Семён где?

Тот указал оружием в угол. Винокур сидел, покорно сложив руки на коленках.

– А это кто? – спросил вошедший у Цыркина, кивнув на размякшую пьянь.

– Это… уважаемый человек, большевик из Паревки.

Ожидалась перестрелка, но гость же бухнулся за стол и прогудел:

– Там мои хлопцы с твоими во дворе устроились.

А чего нет? Один хрен – война окончена. Надо теперича хоть пожрать как следует. Корячнем?

– А? – не понял большевик.

– Ну, дерябнем?

– Выпьем, что ли?

– Да, чеколдыкнем!

– А давай! Думаешь, забоялся? А вот хрен тебе! Нас не попужаешь!

Антоновец глотнул из чужой кружки и прорычал:

– Чего встал, неси шкалик! Выпьем за упокой. Перестреляли сегодня пол-Паревки!

– Это каку половину? – встрепенулся большевик.

 – Не так было! Уконтрапупили спекулянтов и кулаков. Какая половина?! Бедноту с середняками не трогали! Врешь, собака! Я тебе, падла, за это!..

– Да какая хрен разница? Половина или полста? Это их потом считать начнут. А ну, Семён, неси, не жмись! Выпьем вот с новым знакомым. Поспорим об арифметике.

Коммунист злобно вылупился на незваного гостя, но не стрелял. Может, был уже слишком пьян, может, боялся последствий, не зная, сколько за порогом бойцов – ни одного или двадцать.

Наконец он прошипел:

– Ты кто…?

– Кто-кто… Хрен с грядки! Из леса я. Дезертировал на вольные хлеба. Не враг я тебе больше. Да ты не кипятись! Давай выпьем. Ты ж такой же человек, как и я.

– А-а, хрен с тобой! Наливай!

Чокнулись, распили. Со двора грянул хохот, и было велено вынести бойцам ещё полштофа. Когда Цыркин вернулся, командиры вовсю пьянствовали. С голодухи антоновца разобрало так же крепко, как и большевика.