Непростые смертные

Нет только Иваровых льняных с позолотой кудрей, васильковых глаз и губ, к которым девки сами льнут, без приглашений, что на игрищах, где чуть менее пристально смотрят тётки и чуть большее позволяется, особенно обидно.

– Отец, – зовёт Хизмут с недобрым огоньком в тёмных глазах, – пусть Ивар для нас пляшет.

Одна лишь чарка выпита, никого ещё кроме девок плясать не тянет, да и те разумеют, что перед сегодняшними гостями лишний раз не стоит хвостом крутить, свезут от дома, Хало ещё не распалился, не взялся как обычно по пьяному делу вспоминать Ибору былое… но ему не хочется отказывать сыну, и его глаза сверкают так же недобро.

– Пляши, Ивар.

– Да, господин Хало, – кротко ответил парень, поднимаясь.

Униженный Ибор опустил глаза на быстро состарившемся лице.

Ивар позволил себе только глянуть на тихо играющих музыкантов, не произнёс замечания, опустил голову, веселя Хайка и Хизмута своим унижением… оглушительно хлопнул ладонями, развёл руки и пошёл в полукруг, печатая с перескоком шаг, открыв грудь, будто напрашиваясь на выстрел в сердце.

Ибор сник ещё глубже. На молодом гладком лице Ивара над закрытыми глазами изломились с мукой чувства русые брови. Музыка наконец опомнилась. Ивар даже посмотрел на музыкантов удивлённо, но обязан он был не им. На место перед столом вышел Кирыч, не безусый юнец, а матёрый наследник тьмы. Ивар подумал, что ему опостылело зрелище бескрайнего унижения. Ивар не запахнул на груди руки. Вот он я, бей.

Кирыч звучно хлопнул ладонями и развёл зеркально руками, с гибкостью молодого закручивая второе крыло танца.

Закружили соколом и коршуном. Девки замерли в дверях, распахнув леденцовые губки и блестя влажными глазами. Для них это уже не было унижение. Высокие мужчины красиво шли, обводя круг, в который бы впорхнуть лёгким ярким пташкам. Сокол первым спикировал вприсядку, коршун поддержал. Соединились кончиками крыльев, один крутанёт, другой в воздухе каблуками стукнет, и так без остановок. Тут уж девки одумались в круг лезть, только и моргать перестали. Чтоб дух перевести в другую сторону пошли, левую руку за затылок заломив и горло выставляя. Ладно, Ивар – его смерть – его избавление, а больше не нужна никому, но ведь и Кирыч туда же! А его враги со скамьи хлопают.

– Хорош-хорош! – выпрямился Хало, громко хлопая. Кирыча оскорблять не смел, а если один хорош, то и другой на пару. Кирыч однако ж в лести не нуждался, его искусство годилось не под одно лишь пьяное дело.