Русланиада

Боцман на старости лет стал плохо спать. Возраст брал своё.

Он сухо кашлянул, переворачиваясь на другой бок и морщась. Лежанка за годы службы промялась и спать на ней стало трюком для аскета. Боцман свои неудобства списывал на возраст и на полученную в двадцать шесть лет рану – гарпуном повредил мышцы правой голени. То есть, не сам, а один раззява промазал, перепутал море с палубой.

В сырую погоду нога припоминала нанесённую обиду. Дурная привычка, в приморском селении частенько бывает и сыро и холодно, особенно зимами.

Опять зима, опять ноет натруженное тело. Продолжая морщиться, Боцман поглядел на скамью. В его пустоватом домике было не так уж много мебели: лежанка, скамья, стол и табурет. Была ещё полка на стене над лежанкой. На ней лежали старые мореходские карты, да пылилась стопка Оповестных листов. Гостей у Боцмана в последнее время нагрянуло больше, чем позволяли возможности размещения.

На широкой скамье по-детски крепко спала большая часть Юрика, ногу в шерстяном носке с рыбками он упорно, ночь за ночью ссылал на пол.

Базааф спал на полу целиком. Боцману и нечего было ему предложить кроме пледа и худой подушки. Базаафа готова была принять Нирга и ещё несколько состоятельных семейств, но он предпочёл скрипучий пол домика на мыске, обозревающем море до горизонта.

Боцман посмотрел на щиплющий глаза утренний свет из-за окна. Базаафа не было на полу, там был лишь плед, сложенный прямоугольником.

Боцман, сосредоточенно высунув язык, занёс ногу, готовясь поставить её на пол.

Лежанка предательски скрипнула.

Глаза Юрика остались закрытыми.

Боцман мысленно похвалил себя и сел.

Лежанка возмущённо крякнула.

Юрик нахмурил брови и почесал во сне нос, выпуская закушенный угол пледа изо рта.

Не проснулся.

Боцман поднялся, и, стараясь избегать скрипучих половиц, похромал к окошку.

Базааф, редкой силы человек, выполнял свой утренний ритуал. Боцман ему только дивился. Юрик считал, что он из горцев, но Боцман и моряки с Морского собрания не доверяли суждениям Юрика… Нет, паренёк хороший, но откуда ему знать о горцах, если ни один из опытных мореплавателей в глаза их не видел.

Базааф сидел лицом к морю, без рубахи, немыслимо изогнув ноги на голых камнях. Затею сидеть на пороге дома Боцман отверг ещё три десятка лет назад – острые камушки впивались в седалище так, что потом невозможно было и на пуховую перину присесть. Не то чтобы у Боцмана когда-то была пуховая перина.

Базааф не шевелился, погружённый в себя.