Дорогая, а как целуются бабочки?

– Замуж выйду только за военного, – слышу жаркий шепот девочки, по которой схожу сума, и продавливаю мерзкий жирный кусок. Мутит страшно. Оглядываюсь: там – щи недоеденные, там – макароны…

Из сотни «абитуриентов», по-моему, я один оставил тарелки пустыми. Ну, думаю, ничего – примут. Главное теперь – экзамены сдать.

Первый – по русскому языку, и, готовясь к нему, мы несколько дней пишем диктанты. Пишем диктанты, потом обед, после которого по распорядку – прогулка. Гуляем на стадионе. Кто на турнике пытается подтянуться, кто в футбол играет.

Мы только три дня в Суворовском, и друзьями я еще не успел обзавестись, а неприятель у меня уже есть. Сергиенков такой. Здоровенный, на голову выше меня, но с нервным тиком. Веко у него ходуном ходило, и мы его звали Моргуша. Прозвище придумал не я, но именно мне доставалось от Сергиенкова более прочих. Задирал беспрестанно, внутри меня все клокотало, и однажды я не сдержался.

Там яма для прыжков в длину, на стадионе. Ребята прыгают, я не могу – Сергиенков меня толкает. Раз толкнул, другой, третий.

– Ты, Моргуша! Кончай, понял?

А он мне – подзатыльник, и я носом прямо в этот песок. Обида страшная! Набираю, не поднимаясь, горсть и песок летит ему в глаза, и пока он моргает, накидываюсь, валю, начинаю сладострастно дубасить, но чувствую – на плечо ложится рука. Тяжелая такая рука и, вот так вот встряхнув за рубашку, с неприятеля стаскивает.

– В чем дело, товарищ воспитанник?

У меня аж руки похолодели: «Теперь уж точно не примут».

– А чего он сам, – гнусавлю, как это у нас, у пацанов, водится.

– Стоять. Здесь. До моего приказа, – чеканит генерал и вместе с сыном уходит.

Стою. Мальчишек на самоподготовку позвали – я ни с места. Жарища, голову печет, а я возле вот этой ямы. Для прыжков в длину.

Час стою, другой – выходит из корпуса майор Нестеренко:

– Игнатов, ты почему здесь, когда вся рота на самоподготовке?»

– Генерал Сергиенков приказал.

– ?

– Я с его сыном подрался.

– Драться, конечно, нехорошо, но я отменяю приказ генерала.

– А вы разве можете?

– Могу, – говорит. – В некоторых случаях.

Весь остаток дня и полночи, наверное, мучила мысль: что будет? Нас по взводам расформировали, двадцать пять человек – в каждом. Но спим мы, все сто, в одной огромной, со спортзал, заставленной рядами железных коек, комнате.