Дорогая, а как целуются бабочки?

В одной комнате жили Гешка и его мама, в двух других – семья из трех человек. Мама, папа и ребенок семнадцати лет, причем женского пола, которого я в силу напряженной светской жизни так толком и не разглядел. И вот кто-то из этого семейства отравлял мое существование борщом. Когда степень отравления достигла предела, я вышел на кухню.

Борщ варило дитя. Дитя звали (я знал это от Гешки) Галей, и оно было довольно милым, но борщ меня в тот момент интересовал значительно больше. Верите, все бы на свете отдал, чтобы схавать тарелку, но не смел попросить и начал рыскать в гешкином столе.

Нашел сухарь от чернушки, налил кипятку.

– А вы только чай на ночь пьете? – спросила вдруг Галя

– Галь, вообще то я есть хочу.

– Так давайте я вас накормлю, – и наливает. Наваристого борща большую такую тарелку. Я ее махом умял, Галя: « А на втрое у нас кабачок, фаршированный рисом и мясом. Будете?»

– Буду.

Съел и кабачок.

– Может еще?

– Могу, – говорю, хотя чую: кабачки вот уже где у меня стоят.

Но кто его знает, как со жратвой сложится завтра, и я решаю наесться впрок.

– А, – теперь говорит Галя, – компот. – И вот такую вот кружку с вишневым компотом ставит, приглашает к себе смотреть телевизор. И мы идем в ее комнату.

– Присаживайтесь, Вова, – говорит хозяйка, подвигая ко мне стул.

Я усаживаюсь нас стуле, спина прямая как кол, и держу у подбородка огромную кружку с компотом, где густо-густо плавает вишня. Стараюсь пить маленькими глоточками, потому как чувствую, что вишня больше не проталкивается и плавает в горле.

Но я упорно, вишню за вишней, продолжаю запихивать ее в утробу. Меня начинает мутить. Становится плохо, подкатывает тошнота. Все, кажется, объелся.

– Галь, понимаете, у меня скоро экзамены, мне нужно позаниматься, – выдавливаю я из последних сил.

– Да-да, конечно, идите. Только знаете что, – замялась вдруг девчонка.– Мои родители с Куприной не очень дружно живут. Вы не говорите Геше, что мы вместе обедали.

– Да без вопросов, – прошептал я.

 – Спасибо за всё, Галя!

Бреду как в бреду в Гешкину комнату, вытягиваюсь на кровати и чувствую, что помираю…

Тут возвращается Куприн. У него торжествующий вид, улыбка до ушей, в руках у него – нещипаная куропатка свисает, распустив крылья.

– Возрадуйся, старик, я пищу добыл. Щас мы ее…

И начинает ощипывать и рассказывать, как он ее зажарит, и как мы ее съедим. От этих слов мне стало еще хуже.

– Геш, – выдавливаю я слабым голосом. – меня тошнит.