Конец Хитрова рынка

Мы с Виктором как раз занимались таким протоколом, когда в кабинет вошел Груздь.

– Корпите?

– Угу.

– А я пришел прощаться, в армию еду.

Мы с Виктором одновременно повернулись в его сторону.

– Зачислили?

– Пока нет, но…

– Подожди, подожди, – сказал Виктор, – Александр Максимович тебя отпустил?

Груздь насупился, и от этого его круглое широкое лицо поразительно стало походить на лицо несправедливо обиженного ребенка.

– Если рассуждать диалектически, – скучно сказал он, – каждый гражданин молодой республики имеет полное революционное право с винтовкой в руках проливать свою алую кровь на полях сражений.

Когда Груздь говорил словами из лозунгов и плакатов, это означало, что его что-то гложет. Поэтому Виктор отложил в сторону листки протокола и мягко сказал:

– Ты диалектику пока оставь, а лучше скажи, что приключилось?

– Ничего.

– А если по правде, как на исповеди?

– Я неверующий, – вздохнул Груздь и добавил: – Религия – опиум для народа.

– Ясно, – кивнул Виктор. – Ну так что произошло?

Груздь помолчал.

– Что случилось? Что случилось? Спор у меня с Александром Максимовичем вышел. Доверчивая он душа…

– Ну и?..

– Ну и хотит меня турнуть…

Груздь, как всегда, сгущал краски. Нагоняй от Александра Максимовича он получил основательный, но никто его из уголовного розыска выгонять не собирался.

А произошло следующее. Накануне он и Горев получили задание арестовать на Божедомке одного перекупщика, который, по агентурным данным, был связан с Кошельковым.

Выехали они вместе, но у цирка Груздь остановил извозчика и, тронув Горева за плечо, предложил: «Слазь». – «Что?» – не понял Горев. «Слазь, – говорю. – Меня Кошелькову не заложишь».

– Так и сказал?! – ахнул Виктор, когда Груздь неохотно поведал эту историю.

– А что? Чего мне со всяким контрреволюционным гадом церемониться? Он нас Кошелькову продает, а я ему в глазки заглядывать буду?

– С чего ты взял?

– Своим революционным нутром чувствую. Он, больше некому.

– Какие у тебя доказательства?

– Чудак-человек, – удивился Груздь, – если б доказательства, я бы его прямо на мушку – и никаких разговоров.

Происшествие стало достоянием всего уголовного розыска. Горева недолюбливали за барственность, ироническую манеру разговора с товарищами, за надменность. Ни для кого не было секретом и то, как он относится или, по крайней мере, относился к советской власти. Все это, вместе взятое, не могло не создавать вокруг него атмосферы недоброжелательности.