Два шпиля

У улькуллов было около двух сотен рабов, вернее – рабынь. Рабов-мужчин степняки покупали мало, и это были хорошие мастеровые – кузнецы, плотники, кожевники. С ними обращались достаточно уважительно и бережно, только при покупке рассекали подошвы ног и зашивали в раны пучки конского волоса, после чего раб мог лишь потихоньку ковылять, не помышляя о побеге.

Женщины-рабыни жили в больших общих юртах и под руководством старух-каракчаек выполняли всю домашнюю тяжёлую и черновую работу, а кроме того, ночами ублажали воинов…

В память Дели врезалось выражение глаз матери, когда старуха-чагаз, то-есть надзирающая за рабынями, объясняла ей ночные обязанности.

Если бы уязвлённые гордость и достоинство могли воплотиться в жизнь – Сафа просто исчезла бы из этого мира, испепелив вместе с собой Гири-Сейкала и его сообщников.

– Вечером и утром будешь выпивать по глотку. – старуха показала тёмную пузатую бутыль. – Это ослабит попавшее в тебя мужское семя и не даст ему прижиться в утробе.

– Я не буду этого делать. – сказала Сафа, и голос её прозвучал неестественно спокойно. – Ни пить эту гадость, ни спать с вашими мужчинами я не буду. Можете убить меня сразу.

Старуха ощерила в улыбке редкие кривые зубы.

– Рабыню, отказавшуюся от чести ублажать воинов-каракчаев не убивают. Зачем? У нас в степи есть муравейники, высотой в рост человека, и по тропам к ним и от них огненно-красные насекомые движутся потоками, шириною в ладонь.

Тебя голую привяжут на муравьиной тропе к вбитым в землю колышкам с раздвинутыми ногами, а причинное место смажут мёдом… Очень быстро все строптивицы приходят к выводу, что ласки наших мужчин будут куда приятнее поцелуев муравьёв.

Дрожь сотрясла тело матери, но ни лицо её, ни голос не изменились.

– Что ж – в конце концов, муравьи меня убьют – и всё закончиться. Но подстилкой для ваших воинов я не буду.

Чагаз некоторое время молчала, наклонившись вперёд. Её темное, изборождённое морщинами лицо почти касалось Сафы. Дели казалось, что жёсткие седые патлы старухи шевелятся, как щупальца, и тянутся, желая вцепиться в шелковистые волосы матери. Затем чагаз выпрямилась, звякнув многочисленными медными и латунными медальонами, и вздохнула.

– Я вижу… ты действительно готова умереть даже столь страшной смертью.