Любовin

Ночная луна светила настолько сильно, что Бремер явственно увидел свое осунувшееся лицо, растрепанные волосы, глаза, пугающе незнакомые, ставшие как будто больше и темнее обычного. Внезапно где-то неподалеку раздался знакомый Курту ужасный вой. Даже в воде было заметно, как мгновенно побледнело лицо художника. Бремер вскочил на ноги и побежал обратно в замок. Он отчетливо слышал сзади треск деревьев и стремительно приближающееся завывание. Страх накрывал спину Курта липкой пеленой пота, ему казалось, что вот вот, еще секунда и страшные клыки зверя, чем-то похожего на волка, вопьются ему в спину.

Молодой человек прыжками долетел до заветной двери и быстро скользнул внутрь.

Обернувшись, он резко задвинул железный засов и, тяжело дыша, с облегчением прислонился к спасительной преграде.

Это уже было слишком для впечатлительной натуры художника. Курт с трудом добрел до винного подвала и, вытащив из стройного ряда дедовых запасов большую бутылку крепкого бургундского, за несколько минут осушил её содержимое.

Страх немного отступил за мягкую, приятную стену ощущения веселой расслабленности. Курт сидел за столом и с пьяной улыбкой смотрел в одну точку.

– Ну и что произошло страшного!? – воскликнул он с тем неповторимым пафосом, который свойственен людям в средней стадии опьянения. – Да ничего! Крыса убита – это раз! – Бремер загнул большой палец левой руки. – Картина спасена – это два! – указательный палец. – От волка мы убежали! – Курт задвинул средний палец вниз и внезапно остановился, открыв рот.

Спустя секунду он с силой ударил себя по лбу.

– Ах! Вот дурак же я! Перстень! Перстень!! Когда я его одел на средний палец, точь-в-точь как у гроссфатера на картине, все страхи перед этой серой гадиной пропали, я ее уничтожил за полминуты! Вот она разгадка тайны: «Отпечаток в темноте дает»! Ах – какой я болван! Отпечаток – это средний палец левой руки деда! Тот самый, на котором перстень был спрятан…»

– Значит – он как будто талисман?? – последние слова Курт произнес громким шепотом и оглянулся по сторонам, словно боясь, что его кто-то услышит.

Но в каминном зале висела мертвая тишина. Художник обхватил руками голову и задумался.

«Но почему же у меня было столь сильное желание уничтожить свою любимую картину? Как наваждение, какое! И я бы порвал в клочья „Руку Марии“, не поскользнись на останках крысы».

Курт поморщился, вспомнив ужасный вид своей спальни.