Лето нашего двора

Алина всегда смело заходила в воду, я ж долго мялся на берегу, мое тело покрывалось мурашками, а губы синели, мелкими шажками я медленно продвигался вперед, стараясь не замочить сначала колени, потом бедра, потом трусы.

– Если трусы мокрые, то считай уже окунулся, – говорила Алина и тут же окатывала меня водой с ног до головы. Я верещал и отчаянно колошматил руками по поверхности. Алина смеялась, и, несмотря на холод, мне тоже было радостно. Мы брызгались, топили друг друга, потом обессиленные выходили и падали на берег.

В один из таких дней я признался Алине, что не умею плавать. Она очень удивилась, что я не предупредил раньше, особенно учитывая наши игры с потоплением.

– Я тебя научу, это просто.

И действительно, то, что не удавалось тренерам, а надо сказать, мой папа честно пытался научить меня плавать, и я даже проходил пару месяцев в бассейн, удалось Алине. Мы заходили по пояс в реку, она вытягивала под водой руки, и я ложился на них животом и по-лягушачьи разводил руки и ноги. Тогда меня уже не пугала ледяная вода, казалось, я могу так лежать часами.

Но по-настоящему плавать я научился при других обстоятельствах.

Мы, как обычно, лежали на берегу и грелись на солнце, я смотрел на ребят, прыгающих неподалеку с тарзанки.

– Пошли, – неожиданно Алина встала и быстрым шагом двинулась к ним, я на секунду замялся, потом потрусил следом.

Все мальчишки почтительно расступились. Она взяла тарзанку двумя руками, отошла подальше, разбежалась и полетела, очень красиво, как гимнастка в цирке, ровно на середине речки она отпустила веревку и мягко вошла в воду.

Дальше каждый старался продемонстрировать ей, на что способен, один за другим они прыгали, крутились и ныряли. Я смотрел на крепкие загорелые тела, осознавая всю непростительную худобу и бледность своего тела, пока один из мальчишек не сказал:

– А ты чего, – и сунул мне веревку.

Это был великодушный дружеский жест с его стороны, но внутри у меня все сжалось. Дело в том, что я ужасно, просто панически боялся высоты.

Этот страх, конечно, был связан с мамой. Мне было страшно подумать, как это потерять под ногами опору, почувствовать пустоту и стремительно падать вниз, будучи не в силах ничего изменить. Как это, когда не за что ухватиться? Как это, понимать, что это конец? Я всячески отгонял эти мысли, от них становилось трудно дышать, словно тебе на грудь положили свинцовые гири.

Весной, когда бабушка открывала балкон, мне было сложно сделать первый шаг и выйти наружу.