Анфиса. Гнев Империи

Всё, что она сейчас делала, было именно ради него, иначе бы, спасая саму себя, она уже давно бы сбежала с книгой, как ещё друид ей велел. Но поймёт ли он, что и зачем она сделала? И сможет ли Анфиса донести суть? Они, в конце концов, днём беседовали о том, что «герой» должен убить «священника» в той выдуманной истории…

Стоять в растерянности и жалеть себя, при этом ругая за забывчивость переодеться на чём свет стоит, было некогда. Застывшая девчонка в мальчишеском кафтане стремглав ринулась по улочкам, огибая разбегавшиеся со своим добром семьи.

Мужчины тащили мешки и рюкзаки, женщины хватали на руки детей, а где-то вдали уже кричали об ордах живых мертвецов и вопили: «Бегите! Бегите!».

Лицо обдало жаром: полыхала одна изба, на которую угодили случайно кем-то разбросанные или нагнанные ветром головешки, видать, ещё во время убийства архиепископа, когда все рванули кто куда и праздник был сорван. Сейчас здание было уже всё охвачено огнём, зато хорошо в ночной темноте освещало вокруг себя путь к площади.

– Помогите! Пожалуйста! Кто-нибудь! – раздались позади женские вопли, когда Анфиса уже стала к дому спиной.

Следом послышался тонкий пронзительный визг, похожий на детский. Столь сильный, столь истошный и многоголосый. Воображение рисовало, как беспощадный огонь застал мать-одиночку с детьми прямо во время сбора вещей, преградил упавшей полыхающей балкой путь к отступлению, и даже вылезти в окна они сейчас не могли из-за разгоревшегося повсюду пламени.

Девочка опять застыла на месте, теряя драгоценное время.

Было вдали даже видно повозку: она ещё не уехала. Горело ещё несколько домов, так что теперь, все их обходить и вытаскивать зазевавшихся или самых жадных, решивших побольше добра захватить с собой в дорогу, да попавших в огненную ловушку?!

Надо было бежать туда, к отцу, но сердце сдавливало жестокой хваткой от этих громогласных криков из горящей избы. Она буквально ощущала эту боль, словно внутри застрял какой-нибудь осколок, терзающий теперь муками совести.

Глаза наполнились слезами жалости. Разум твердил отцовские слова, что приходится кем-то жертвовать ради общего блага. Анфиса это понимала, но не принимала. Слишком много получалось жертв, когда погибнуть надо было лишь первосвященнику.

Она обернулась. Сени и крыльцо наполовину обрушились, из окон, словно трепыхающиеся инфернальные щупальца, тянулись крупные языки пламени. Девочка не видела ни единой возможности подойти к полыхающему дому и что-то сделать.