Онфимка

Спереди под стрехой* была прибита небольшая балка с тремя деревянными рожками, в которые нужно было втыкать лучинки. На стыке двух покатов крыши стояла Матерь Мокошь – деревянная фигурка, расписанная белой и красной краской, с золотым ликом и руками. Солнце сегодня сияло так ярко, что Матерь Богов горела пылающим золотым огнем и видно ее было издалека, от крайних плетней селения. Это был последний подарок Прона своему лучшему другу, по которому он очень сильно кручинился.

В домовине лежала вся семья Онфимки: дед Миней, до смерти бывший статным широкоплечим стариком лет сорока с вьющимися белыми волосами и бородой, бабушка Пестимия, маленькая сухонькая старушка, волосы которой даже не успели поседеть, отец Капитон Минеич, бывший человеком образованным, а потому входивший в Совет селения, который помогал князю ростовскому Гостяте думать думу, мама Валентина – любимая, самая красивая на свете мама! А еще две младшие сестры Красава с Аленкой, да брат Ростик.

Из мешковатой сумки, висевшей через плечо, Онфим достал огниво и охапку лучин.

Воткнул одну в рожки под стрехой и затеплил пламя. Прогорают лучинки быстро, поэтому надо их много, а еще нужно вовремя успевать их менять. Повсюду вокруг стоял запах Мира Мертвых, смешанный с еловым и можжевеловым привкусом, потому что тела в домовинах были плотно укрыты ветками и иголками.

Так Онфим обычно сидел рядом с последним пристанищем своей семьи примерно час и рассказывал о событиях вчерашнего дня, о своих размышлениях, грустил и смеялся, вспоминал прошлое, даже изредка пересказывал бабушкины сказки самому себе, отчего становилось тепло и хорошо на душе.

Иногда он плакал, потому что хоть и считался уже вполне взрослым человеком, но оставшись один на один с миром, чувствовал себя маленьким и очень уязвимым.

Однако сегодня что-то пошло не так. Ветра совсем не было, но онфимкиным стенаниям постоянно мешал какой-то шорох в домовине, какие-то скрипы под стрехой крыши. Наконец, лучинка, не прогоревшая и до середины, резко упала на землю.

Онфимка, который уже успел полюбить свои страдания и нытье, пришел в негодование – кто же это смеет бродить по заповедному кладбищу, дорогу к которому старались обычно поскорее забыть те, кто остались жить? Он обернулся и от удивления хлопнулся на землю, хорошо хоть, что там вся земля была устлана мхом и иголками, иначе бы он крепко ударил свою пятую точку. На одном из пенёчков, окружавших домовину и оставшихся от срубленных для нее деревьев, сидела бабушка Пестимия.