Дочь короля

По обеим сторонам улицы люди в лохмотьях махали руками в знак приветствия и кричали: «Ура! Да здравствует король!» – а иные умоляли: «Хлеба!»

Всадник, не теряя присутствия духа, пробирался сквозь толпу. Мари-Жозеф поначалу приняла его за мальчика-пажа на пони, но потом заметила, что на нем жюстокор, синий, расшитый золотом, носить который дозволялось лишь приближенным короля, его доверенным лицам. Осознав свою ошибку, она покраснела от смущения.

Отчаявшиеся горожане хватали придворного за полы, теребили его золотые кружева, цеплялись за седло.

Вместо того чтобы отогнать их кнутом, он стал от имени короля раздавать милостыню. Тех, кто стоял близко, он лично оделял деньгами, а тем, кто не в силах был до него дотянуться, – старухам, калекам, оборванным детям – бросал монеты. Толпа образовала вокруг него водоворот, могучий, как океан, и зловонный, как вода в Гаврском порту.

– Кто это? – спросила Мари-Жозеф.

– Люсьен де Барантон, – ответила Лотта, – граф де Кретьен.

Вы с ним не знакомы?

– Нет, я… – Она оборвала себя на полуслове. Ей не пристало обсуждать рост господина де Кретьена при дворе.

– Он представлял его величество, устраивая военный поход моего брата, но я не имела случая с ним познакомиться.

– Он отсутствовал при дворе все лето, – промолвил месье, – но вижу, не утратил расположения моего брата-короля.

Карета остановилась, зажатая густо сбитой толпой. Месье замахал платком, отгоняя зловоние конского и людского пота и гниющей рыбы.

Всадники эскорта закричали, пытаясь оттеснить нищих и зевак.

– После этого мне придется заново покрасить карету, – в изнеможении посетовал месье. – И несомненно, я кое-где лишусь и позолоты.

– Людовик Великий уж слишком снизошел до своих подданных, – съязвил Лоррен, – чтобы и им перепала частичка его славы. – Он рассмеялся. – А впрочем, не беда, Кретьен потопчет их боевым конем.

«Я и то скорее сумею укротить боевого коня, чем он», – подумала Мари-Жозеф.

Сарказм и циническая веселость Лоррена было позабавили ее, но потом смутили.

Ей сделалось страшно за графа де Кретьена, но никто более не выказал беспокойства. Кони других придворных происходили от скакунов, привезенных из Крестовых походов, но граф Люсьен выбрал некрупного, светло-серого в яблоках, который как нельзя более ему подходил.

– Его конь не больше дамской лошадки! – воскликнула Мари-Жозеф.