Самая светлая ночь

Он открывал глаза и чувствовал, как тело его пробирает дрожь, и беспомощно хватался за волосы, снова и снова всматриваясь в ломаные линии символа на обрывках ткани, и, подобно полотну, мысли его сшивались воедино, но каждый раз расходились, и рваные края их начинали с болью кровоточить.

Безрезультатно проделанная работа изрядно воспалила Джареду голову, потому ближе к вечеру он решил выйти из своего убежища. В городе стояла ясная погода, совершенно не изменившаяся с утра, такая же приторно прохладная, влажная, с запахом пыли и мокрой земли.

Джаред набирал полную грудь воздуха, и впервые за долгое время не ощущал боли. Должно быть, близость Джины, ее энергии смогла на время защитить его от мучений.

Он думал о том, что испытывал, когда она находилась рядом, и мысли эти пугали его, но у него не хватало сил остановиться. Это доверие, эти чувства к Джине казались первородными, будто бы с самого первого вздоха они были в его воспоминаниях, в его памяти, скрыты глубоко в его сердце.

Он находился словно в полудреме, бродил по улицам в каком-то чаду, обессиленный, потерянный, искомый всеми бедами, но доступный лишь грезам и всполохам желаний. Казалось, что его не останавливают стены, и он проходит сквозь них, словно призрак, ведомый далеким огнем в ночи; что он путник, среди дремучих лесов отыскивающий дорогу к дому.

Он умирал от жажды, которая едва ли до этого была ему знакома; изголодавшееся сердце его еле билось, и ноги подкашивались, и мысли сбивались в извечной борьбе чувств.

И Джаред беспрекословно следовал своим страстям, и каждая новая мысль рождала в нем все большую смелость, но вместе с тем добавляла его телу робости, отнимая дар речи и заставляя щеки покрываться алыми пятнами смущения. Противостоять этому Джаред не мог. Он шел ко дну, как брошенный в реку камень, как любой человек, совершенно потерявший голову.

Джаред бежал куда-то от окраины, к людским домам, туда, где он мог почувствовать вокруг себя жизнь.

И тело его не слушалось, и он будто бы вспоминал, как надо правильно переставлять ноги. Вокруг его головы вилось кольцо, словно бы засвеченной ленты изображений, где с трудом можно было разобрать отдельные части рисунков, но общая смутная картина все-таки выстраивалась в голове.

Мимо него мелькали в сумраке прохожие и кэбы, и огни людских сердец согревали его сейчас, но рядом с ними он еще сильнее ощущал, как тонет в своем бесконечном одиночестве.