Что за стеной?

Братская помощь тружеников искусства труженикам науки! Все эти духовые, виолончели и арфы вызывали в Антоне детское восхищение. Музыка звучала внутри тела, легкие наполнялись вместе с легкими трубачей, скрипки резонировали где-то в районе горла, хотелось петь вместе с ними.

– Антон, мы вынуждены свернуть твои эксперименты в области многомировой интерпретации Эверетта как бес-перс-пек-тивные, – протарабанил последнее слово Суров.

Ого! Портос влепил своему гвардейцу пощечину! Пощечина и позорное увольнение из рядов доблестной королевской гвардии.

После такого нужно застрелиться из мушкета. Хотя мушкет, как помнится, слишком длинный, роста не хватит. Тогда прыгнуть на шпагу, как самурай бросается на свой меч. Да нет же, самоубийство не красит благородного идальго! Лучше уж погибнуть в бою. Антон захлопнул ежедневник. Все высокопоставленные начальственные размышления были осмыслены и усвоены.

– Могу идти? – сказал он, вставая из-за длинного стола для совещаний.

– Ну зачем ты так, Антон? Я ж с тобой как с родным сыном.

– Я в родственники не напрашивался, Юрий Георгиевич.

– Ну уж, знаешь…Это так-то ты благодаришь за все.

– Спасибо за все. Я могу идти?

– Сядь и прекрати истерику! – рявкнул Портос.

Хорошо хоть Суров не подал команду «Сидеть!» Антон продолжал стоять. Внутри рождалось что-то злое, едкое. Антон отлично знал этот стучащий в висках топот бизонов. После того как он не сдержится, ему будет стыдно за все сказанное, но ничего вернуть будет нельзя.

Хотелось припомнить Сурову все: и за отца, и за себя. Антон знал, что Суров будет две недели отходить, или больше того, может с инфарктом слечь. Антон перестал сверлить пол глазами, разжал кулаки и сел молча за стол. Хорошо, что, зная себя, он заранее сел подальше от дубового начальственного стола, на самой галерке.

– Вот и ладненько Тоша, – сказал Суров. Он сидел, сжимая в тугой узел свои по-крестьянски грубые пальцы. – Давай, вот что, Тоша, выпьем дорогого испанского коньячку по маленькой, – сказал он, вставая.

 – Ты не думай, я все понимаю.

Дальше он исчез за дверью комнаты-будуара, положенной каждому приличному академику в институте.

– Вот тебе, Тоша… – голос на мгновение замолк, – вынь да положь научную проблему вселенского масштаба. А кто будет заниматься простыми? – В комнатке что-то звякнуло, забулькало. – Не поверишь, но мы с твоим отцом тоже были лихими и хотели все здесь и сейчас.