Тридевять небес

 – Команду отдать не можешь, как следует, кувшинное рыло!

– А ты плюешься, как последний хам, – неожиданно спокойно ответил бывший токарь. – Думаешь показать, мол, сам черт не брат? Так это чушь. Если уж смерть твоя пришла, так встреть ее как человек. Без кривляний. А то… Ну, чего встали? – прервал он себя, обратившись к подчиненным. – Что сказано?.. Вперед!

Юноша хотел было огрызнуться, но поручик вяло прервал:

– Бросьте, прапорщик. В самом деле, глупая бравада…

Прапорщик запнулся. Губы презрительно искривились, как бы для очередного плевка, однако слова старшего товарища все же повлияли.

Скривился, но плевать не стал.

Конвой заклацал затворами, взял ружья наперевес. Вести пленных было пара шагов – в соседний двор, вернее, хозяйственную площадку, с трех сторон окруженную амбарными стенами. К одной – глухой бревенчатой – подвели приговоренных. Лицом к ней.

Почему-то молодой ЧОНовец думал, что его ровесник вновь начнет дерзить, развернутся лицом к ружейным дулам, скажет что-то отчаянное, злое.

Но, видать, запас ухарства иссяк. Как поставили, так и остался, плечи обвисли, словно вместе с задором исчезла опора в теле. Он будто медленно, но непоправимо стал плавиться, потек. А поручик – тот просто стоял, не шевелясь.

– Приготовиться, – буднично скомандовал старший.

Стрелок поспешил взять наизготовку трофейный австрийский «Манлихер». Иллюзия того, что двое казнимых вот-вот исчезнут сами, как привидения, сделалась реальной до одури, явь полностью обратилась в сон наяву… а темная власть вдруг взмахнула стягом в полнеба, затмила мир, и сотрясла молодого человека неописуемой смесью жути и восторга – от того, что он ощутил, какая лютая мощь в той тьме.

– Огонь!

***

Охранник полностью владел собой и контролировал обстановку. И все же вернуться в обычное состояние стоило ему немалых усилий.

Память со сказочной легкостью отмела четыре года, точно не было их, вернув его ровно на четыре года назад, когда он в составе ЧОНа на окраине городка в Орловской губернии расстреливал пленных белогвардейцев.

Это было первый раз в его жизни.

За минувшие годы чего только не пронеслось, что давно оттеснило события того дня – время Гражданской войны было спрессовано свирепо, день как три, неделя – месяц, и если где-нибудь в конце двадцатого вздумалось вспомнить лето или осень девятнадцатого, то показалось бы, что это было полжизни тому назад.

А сейчас вмиг сдуло пыль и тень минувших лет.