Буча. Синдром Корсакова (сборник)

Усек?

Промолчал маленький солдатик Ксендзов, даже про дембель свой долгожданный не заикнулся: если полезло из Ивана волчье, все – сторонись.

Иван наткнулся на Ларису в дверях перевязочной.

– Ты погоди. Сейчас я. Там солдатику плохо. Еще реанимацию вызывать!.. – И побежала.

Коридоры в госпитале живут своей жизнью. Храпы, стоны. Народу вдоль стен: в колонну покоечно, один за другим. Не хватает мест. Кто ж думал, что такая бойня приключится за хребтом. Пахнет лекарствами и телами гниющими. Тлеет жизнь под бинтами.

Гноятся раны. Отгниют – новая плоть зародится. Помоют солдата, побреют: живи, паря!

Иван, чтоб не томиться в душном коридоре, устроился в туалете на подоконнике.

Форточку раскрыл и дымит.

Свежим тянет снаружи: ветерок с улицы принес первые запахи весны. «Скоро листья появятся, – вспомнил Иван про доктора-очкарика; с табачным дымом наглотался весеннего духа. – А там и домой. Что дома? Да устроюсь как-нибудь…»

Прождал он минут тридцать. Стало его клонить в сон. В последний момент прибежала Лора.

Запыхалась. Руки кровью перепачканы, на халатике пятна. Схватила Ивана под локоть и потащила в перевязочную. Толкнула его на кушетку.

– Сядь. Я ж сказала, щас! Подождать не можешь. Там солдатик вены себе вскрыл.

– Чего это? – удивился Иван.

– Откуда я знаю. Вас же мужиков тащит за каким-то чертом на войну. Не живется вам в семьях. Завтра его в неврологию. Еще не хватало мне суицидников, – растрепались рыжие кудряшки. Лора не замечает. – Ну, повезло тебе, выжил, так терпи уж.

Мы, бабы, вон, терпим вас, – она хотела вставить нужное, к месту, словцо, да не стала, – терпим, а куда деваться. Чего ж, вы?..

Засопел Иван, тошнота вдруг подступила к горлу.

– Давай завтра. Пойду я.

– Завтра не моя смена. Позвоним. Ерунда! Ой, да у нас такое было, такое…

Батюшки мои, да как раскраснелась-то бабенка с суеты! Щеки порозовели. Пуговка расстегнулась, – халатик узкий в груди и раскрылся чуть больше, чем разрешено. Смотри, солдат, язык только не проглоти, не задохнись.

Иван напрягся весь.

Там, где-то за стенками, за долгими коридорами слезным матом захлебывался суицидник, рвал повязки на запястьях. Вяжут, вяжут его братаны. Война – сука! Что ж ты все без разбору валишь в одну кучу – и смерть, и любовь. Ну, пожалей, ты, покоцанных, отвали, шалава, сгинь, теперь-то хоть!

В кабинете полумрак. Иван держит Лору за руку.

– Тщ-щ-щ, только свет не включай. Вон, телефон, на столе. Быстро, две минутки. Да тише ты.