Наган и плаха

Вот смолкли арфы вдруг, и оборвались танцы…

Раскрылась широко преджертвенная дверь…

И буйною толпой ворвались чужестранцы,

Как зверь ликующий, голодный, пёстрый зверь!

– Анна! – остерегающе крикнул Задов, как ни был хмельным, почувствовал он неладное в словах песни и попробовал привстать, протестуя или запрещая, но слаб был порыв, отвалился артист на подушки, не совладав с собой, а Глазкин махнул на него рукой:

– Пустое! Продолжайте! Я хочу!

Но певица и не думала останавливаться и не обращала внимания на то, что творилось вокруг, глаза её прикрылись, запрокинутое в небо лицо пылало жаром, она, вероятно, ничего не видела и не слышала, вся отдавшись овладевшей ею эйфорией:

Одежды странные, неведомые речи!

И лица страшные и непонятный смех…

Но тот, кто подошёл и взял меня за плечи,

Свирепый и большой, – тот был страшнее всех!

С Глазкиным происходило неладное – он будто застыл, сцепив зубы и напрягшись, ледяными сделались его глаза, сжались кулаки.

Он даже отстранился от певицы, и гневный рык вырвался из его нутра. Но Верочкой и Ноночкой это было воспринято за уместное подыгрывание актрисе, а Эллочка даже зааплодировала, не сдержавшись, крикнула «браво!». Лишь Задов, дотянувшись до стакана вина, осушил его наполовину и опрокинул на коврик, безвольно разжав пальцы.

А певица продолжала:

Он чёрный был и злой, как статуя Ваала!

Звериной шкурою охвачен гибкий стан,

Но чёрное чело златая цепь венчала,

Священный царский знак далёких знойных стран.

О, ласки чёрных рук так жадны и так грубы,

Что я не вспомнила заклятья чуждых чар!

Впились в мои уста оранжевые губы

И пили жизнь мою, и жгла меня Иштар!..[7 - Тэффи (М. А. Лохвицкая). «Праздник дев».]

Анна Андреевна уронила голову на грудь, зашаталась вполне натуральственно, гитара вывалилась из её ослабевших рук, и сама бы она оказалась на траве, не подхвати её Глазкин.

Оставить равнодушными зрителей сей миг, конечно, не мог; рукоплесканиями, криками, визгом наградили певицу, а Глазкин, не владея собой, жадными поцелуями покрыл её полураскрытые, словно в ожидании губы.

Неизвестно сколько бы длилось безумство, не прерви его жёсткий злой голос:

– Пируете без меня?

Наблюдавший за ними не одну минуту, Странников тяжело дышал, прислонившись спиной к дереву. Казалось, он только что гнался за кем-то, долго бежал и теперь приходил в себя.