Жил отважный генерал

– Ты уже и обиделся, – рассмеялся Кравцов.

– С экспертизой бы помогли? – вырвалось у Ковшова. – Спелеологов тоже бы…

Но Игорушкин грозно зыркнул на него, и Ковшов вовремя спохватился.

– О подземельях кремлёвских немного ведомо и мне, – вдруг подал голос архиепископ Иларион, когда тишина воцарилась над столом. – Если позволите, поделюсь своим мнением. Чую, сии знания способствовать будут установлению истины.

– Будем только благодарны, владыка, – кивнул Кравцов старцу. – Николай Петрович, а не угостишь-ка ты нас ещё чайком? Прекрасный чай у тебя готовят!

Страх и слёзы

Вторые сутки, не переставая, сильные боли в ногах и пояснице не давали сомкнуть глаз.

Мучаясь, Лавр, привыкший за долгую свою жизнь ко всякому, перепробовал все средства: пошли в ход испытанные примочки, припарки, мази и настойки внутрь. Ничего не помогало.

Скрутило так, что старец уже и стонать не мог. Лежал в углу, близ перекосившейся печурки, древней, как он сам, обшарпанной, со следами былой белизны на впавших боках.

Бабка Илария пробовала закрыть его от людских глаз шторкой полотняной, уже и верёвочку наладила, натянула на гвоздях и уже намеревалась задёрнуть, но дед смекнул её уловки, в последний момент поднял глаза из-под лохматых бровей, затряс гневно бородой и заорал ещё сохранившимся хриплым, но грозным когда-то басом:

– Не замай, старая! На миру хочу быть! Мисюрь должен прийтить!

И добавил, переведя дух:

– Подохну, так на глазах!

– Сгинул твой Мисюрь, – злилась бабка Илария, отбегала от шторки, пугаясь Лавра.

 – Был бы где, давно прибежал. Я всех соседей оповестила. Опять, видать, в подземельях промышлят. Доползается. Доищет. Придавит, как жену его, Марийку!

– Уймись, злыдня! Чего несёшь?

– Непутёвые вы все! Ты сам руку там оставил! Марию подземелье сколечело до смерти! Мальчишки пропадают там день и ночь. Их сгубите!

– Бес попутал старую! – крестился Лавр.

– Чего ищете-то? Полоумные!

– Уймись, говорю, – без сил уронил старец голову на лежанку.

– Златку Донат таскает туда ж! Не дозволю, чтоб последняя радость моя…

Илария залилась слезами, не сдержавшись, убежала в свой угол, махнув на старца рукой и бормоча про себя ругательства. Лавр отворачивается к стенке, стонет. Нет на этих баб никакой управы! Говори им не говори, чтоб язык за зубами держали! А к старости Илария совсем ополоумела.

В доме пусто. На улице жаром убивает. Дверь Илария остерегается лишний раз открывать.