Тюремный романс

Иногда удобнее быть судьей, чем мужчиной. Нет ничего лучше, чем быть судьей. Звание судьи иногда обоснованно исключает половые признаки.

– Два года… – скривился он, давая понять, что за это время меняются не только люди, но и мир.

– Что, срок большой? Два года назад вы юрисконсульствовали на заводе. Или память отшибло так, что биографию забываете? Хочется забыть, да не можется? Вы были юрисконсультом, Марин! А я десять лет назад был следователем прокуратуры. И мой кабинет был соседним с Сашкой Пермяковым! А вот он очень хорошо помнит свою историю.

– А-а-а… – понял Марин. – «Один мой знакомый попросил»… Так вот вы за кого хлопочете!..

– Да, Марин! Да! – Антону стало ясно, что человек напротив него из всего сказанного не понял ровным счетом ничего. – За друга своего, за тридцативосьмилетнего мужика по фамилии Пермяков. За человека, которого знаю двадцать шесть лет. А знаете, Марин, почему у Пермякова есть «пятнашка», а у вас нет?

Антон устало оперся на стул. Можно было уйти прямо сейчас, поняв, что тема непробиваема, но он снова вспомнил о чьей-то бессонной ночи и махании рукой в сторону двери.

Если уж разговор был начат, то его следовало закончить.

– Когда на мать Пермякова упал поддон с кирпичами, Сашке было почти столько же, сколько вы работаете в суде. Отец у него, понятно, был, но его никогда не было. Когда мать познакомилась с его будущим отчимом, они уже четыре года жили в Тернове, переехав из Казахстана. А потом матери не стало, он остался с отчимом. Хороший мужик, пиво нам иногда покупал… Перед армией… Но это было потом! А до того момента, как появился отчим, Сашка понятия не имел, что такое мясо каждый день и своя машина.

Он с четырнадцати лет работал. То на хлебзаводе мешки с мукой таскал, то на железнодорожной станции… Вагоны разгружал. – Струге сглотнул. – С четырнадцати лет до семнадцати, Марин! Когда он в мой двор попал, у него даже варежек не было. А вот квартира и машина была отчима, и все это у арестанта волей твоею сейчас есть по той простой причине, что умер и отчим. Повезло подлецу-взяточнику Пермякову, правда?!! Не бог весть какие признаки честности для тридцативосьмилетнего мужика, но это так… На всякий случай, для общей картины. Ты совершил очень большую ошибку, Владимир Викторович. Очень большую. И за это придется ответить. Ну, да ладно, Марин. У тебя народу за дверями – не пробиться. Бывай.

Склонившись к урне Владимира Викторовича, Антон Павлович длинно сплюнул, развернулся и направился к выходу.