Москвич в Южном городе

– Вот вы говорите «гуманно», но выключаете на ночь галогенную лампочку над вашим крыльцом, и от этого весь двор вас проклинает. Вы экономите жалкие копейки, а мы ходим во тьме. Разве это гуманно?

– Ой, – подпрыгиваю, – я не знал, Теодор Рузвельтович, извините.

– Или вот взять ваших кошек. Вы так верите в гуманность, что не можете понять, что это просто принятая вами установка. Поверьте, если кошек не кормить, то найдется кто-нибудь другой, такой же безголовый, как вы, кто будет кормить кошек.

– Почему вы не можете, Теодор Рузвельтович, оставить мне это свойство – быть безголовым?

– Потому что, Вячеслав Анатольевич, я вас люблю.

По-своему, но люблю. Мне нравится, когда вы по вечерам сидите на крыльце и курите «Галуас», мне даже ваша гуманность нравится.

– Я польщен.

– Не кривляйтесь, но просто я хочу предостеречь вас от этой крайней формы идеализма, которая вам свойственна.

Я расстроен. Я никогда не был идеалистом.

– В чем же мой идеализм?

– В том, что вы вмешиваетесь в естественный ход событий.

Поймите крокодил – зеленый, волк – с зубами, кошки не должны гадить на мой огород.

Теодор Рузвельтович бросил окурок в мою сторону. Искры полетели огоньками во тьму. Скрипнула дверь. Я еще посидел. Немного поразмышлял над услышанным и тоже пошел в дом. Долго думал, выключать ли галогенную лампочку над крыльцом. Посчитал, сколько она жрет. Решил оставить.

Портвейн «Ливадия»

Захожу в подвал и прошу портвейн «Ливадия».

– Вам не следует так увлекаться портвейном, – говорит бармен Игорь.

Я смотрю на него удивленно:

– Почему? Это же самый прекрасный напиток, ароматный, нежный, терпкий.

– Потому что он быстрее всего всасывается в кровь.

– Разве это плохо?

– Ну нехорошо, да.

– По-моему, то, что быстро всасывается, быстро и выходит.

– Ну только не портвейн «Ливадия».

– Хорошо, налейте мне хереса.

– И херес быстро всасывается.

– Что же вы мне посоветуете?

– Вина, сухие красные вина.

– Может, виски?

– Нет, вина, вина.

Надежда и горы

– В горах выпал снег, – сказала соседка Надежда и внимательно посмотрела на меня.

– Снег – это хорошо, снег – это холод, холод замораживает и сохраняет подобие жизни.

У Надежды тонкие изящные пальцы. Она медленно перебирала ими полосу волос, спускающуюся из-за плеча.

– Я пойду в горы, на лыжах, – произнесла Надежда, тонкая венка билась у нее на виске.

– Вы? – мне почему-то стало немного не по себе.

– Я.