Ядерная осень

Встав на четвереньки, Скворцов подполз к окровавленному лейтенанту. Пульса нет. Не сумев разжать еще теплую ладонь с пистолетом, он с трудом поднялся на ноги. Стошнило. Стал собираться народ. Пошатываясь, зачем-то подобрав автомат, академик побрел к подземному переходу.

– Скорее сюда. Вон он, киллер. Седой. Вон, к переходу идет, – завопили из начавшей собираться толпы. Скворцов бросился бежать. Не разбирая дороги, спотыкаясь и расталкивая людей, он несся вдоль домов, пытаясь найти среди витрин, пестрящих рекламой, какую-нибудь подворотню или простенок.

Впереди мелькнула буква «М». Нащупывая в кармане транспортную карту, академик кубарем скатился по ступенькам, задевая народ.

– Ка-а-а-зел. Придурок, – неслось вслед. Турникеты, эскалатор – на одном дыхании. «Аэропорт, Динамо, Белорусская…» – это на электронном табло. Направо. Поезда нет. Он стоял на платформе и, тяжело дыша, оглядывался по сторонам.

– Вон еще один. Сейчас о конце света завоет. – Девушка вцепилась в локоть своего спутника.

 – Давай отойдем подальше.

Да уж! Видок у меня, наверное, – детей можно пугать без грима. Скворцов оглядел свой помятый, пыльный пиджак, рубашку почти без пуговиц. От ключицы к кадыку – багровая царапина. Из-под порванного рукава выглядывает грязный бинт. Маньяк с безумным взглядом, да и только. Засунув поглубже автомат и запахнув пиджак, он шагнул в подошедший поезд. «Не прислоняться» – прислонился. Вокруг постепенно образовалось свободное пространство. Косились.

Вошедшие на «Аэропорте» сразу проходили в центр вагона.

– Станция «Белорусская». Уважаемые пассажиры, при выходе из вагона просьба не забывать…

«Так. Теперь куда?» Решение созрело мгновенно. На Делегатскую, одиннадцать, к Мишке, бывшему однокурснику. Сейчас восемь вечера, и он должен быть дома. Значит, к нему, а там посмотрим.

Поднявшись на эскалаторе на «Новослободской», Скворцов заметил четверых ментов. Ближний из них буравил взглядом поток пассажиров. Академик поспешил смешаться с толпой, двигаясь так, чтобы между ним и милицией находился высокий, широкоплечий, стриженный наголо субъект в кожаной куртке.

– Эй, ты, ну-ка иди сюда, – из-под козырька фуражки на него смотрели водянистые, ничего не выражающие глаза.

Скворцов моментально вспотел. Ноги отказывались слушаться. Сделать первый шаг в сторону бесцеремонного сержанта было равносильно самоубийству. Академик почувствовал себя Христом, идущим на Голгофу.