Халкидонский догмат

Благо, боковые аллеи оставались непокрытыми, просто присыпанными и утрамбованными. На первой же уединенной скамейке в сквере у пруда я открыл прихваченный с собой томик Германа Мелвилла и намеревался скоротать здесь час-другой.

С утра я перечитывал повесть Мелвилла «Билли Бадд, формарсовый матрос», которая подвернулась мне под руку накануне вечером. С первых же страниц повесть чем-то меня поразила. Я сразу порылся в своей скромной домашней библиотеке и откопал кое-что об авторе. Давно замечено, что не последнюю услугу в таких случаях оказывают книжные предисловия, ведь в хаосе современного книгоиздания разобраться всё труднее, и обыкновенные предисловия бывают своевременным подспорьем, потому что они под рукой, а в русских изданиях прошлых лет их помещали чуть ли не в каждой книге.

Так я и обнаружил, что судьба Мелвилла чем-то напоминает мою собственную. С этой минуты чтение повести обрело для меня какое-то новое бездонное измерение. Текст захватил меня с головой.

Я вдруг испытывал странное и по-своему мучительное удовольствие.

Так бывает, когда обнаруживаешь родство с незнакомым человеком. С Мелвиллом меня роднило не только изгойство и какое-то врожденное аутсайдерство, но что-то такое, чего мне даже не удавалось сформулировать. Мне казалось, что мы вполне могли бы оказаться братьями, появись мы на свет в одну эпоху, в одной стране. Но больше всего удивляло, пожалуй, то, что такой вот ювелирной работы текст, который я сегодня перелистывал и который представлял собой без сомнения вершину письменной культуры, увидел свет лишь через тридцать лет после кончины автора. Не приговор ли это всей пресловутой мировой культуре, в том смысле, как мы ее понимаем и превозносим?

Мир опять казался вопиюще несправедливым и неисправимым. И если верить, что-то кто-то вообще трудился над его сотворением, то выглядел он творением случайным, бессмысленным. Однако не больше, чем сам человек «разумный», те немногие представители доминирующей особи, кому удается превозмочь себя, свою судьбу, перепрограммировать себя самих и стать чем-то большим, – вопреки тому же Августину Блаженному, – чем каждому из нас дано быть от рождения.

На соседней скамье заворковали две смуглолицые няни. Тройня голосистых малышей, за которыми они присматривали, подняли в песочнице такой крик и пляс, да еще и на разных языках, что сосредоточиться на чтении не удавалось.

– Извините, ради бога… Вы русскую книгу читаете?

Рядом на скамье моим глазам предстала молодая особа.