Перевернутые дни

Что за необходимость была так крепко обниматься? Или Валенштайн тоже внутренне ликовал и не знал, как выразить грандиозность своих чувств?

Неожиданно за спиной у Ивана что-то щелкнуло, и, только услышав щелчок, он сообразил, что руки скованы сзади, перед глазами плывут какие-то темные круги и мелькают многочисленные «мушки», а по телу разливается непреодолимая слабость.

– Отто... что это... значит?

– Сам поймешь, – пообещал Валенштайн, подталкивая его к лифту. – Позже. Ну, чего стоите?! Забирайте.

Последние слова он адресовал четверым вооруженным хунвейбинам.

* * *

Можно умереть и попасть в рай. Можно тем же путем отправиться в ад. Второй вариант похуже, но, когда ты умер, тебе, по большому счету, все равно. А можно заживо попасть в Центр генетической модификации при правительстве Сибирской провинции. Учреждение закрытое, загадочное и страшное. Кроме того, что там выращивают клонов-хунвейбинов и что за его стенами обычные люди исчезают навсегда, о Центре не было никаких достоверных сведений.

Только домыслы. Поговаривали, что клонов вскармливают как раз плотью тех несчастных, которых упрятали за высокие стены Центра его бывшие воспитанники. Еще поговаривали, что никакой это не Центр, а главная разведбаза всей Поднебесной с мощным техническим парком и тренировочными площадками для «бинов». Как бы там ни было, Центр оставался крупнейшей загадкой и для жителей города, и для разведок всех соседних стран.

За все время, пока Ивана везли в Центр, он не услышал от своих конвоиров ни единого слова.

Его и в камеру втолкнули молча, не пообещав ни вызвать на допрос, ни предоставить адвоката, ни даже закопать живьем как последнюю гадину или что-нибудь в этом роде. Казакова словно бы упаковали в полиэтиленовый мешочек и положили на полочку. Как вещественное доказательство. До лучших времен.

Камера оказалась крошечной, но с достаточно большим окном. Вид из него был не самым вдохновляющим – глухой серый двор, но все-таки не стена, как на гауптвахте в Калуге.

Иван горько усмехнулся. «Губа», на которую он однажды попал за драку, даже со своим мрачным видом из зарешеченного окна теперь казалась номером в пятизвездочном франкфуртском отеле «Джафар Хайнц». Здесь, в ЦГМ, на окнах с толстыми бронестеклами не было решеток, и выходили они во двор, по которому сновали люди, но чувство отчаяния и горечь поражения сводили все плюсы на нет. Успех – и тут же провал. Ликование и опустошенность. Вера и глубочайшее разочарование.