Путь с небес

Его не растормошили ни близкие взрывы, ни серьезные перегрузки от ускорения, с которым космолет прорывался на орбиту, ни переход через длинный гофрошлюз с борта «Марка-5» на «Шторм». Перед глазами князя стояло лицо Нины. Он никак не хотел себе в этом признаваться, но… Нет, исключено… Хотя чем это могло быть, кроме зарождения вечного чувства? Сергей бывал влюблен и раньше, но никогда романтическая страсть не зарождалась в нем на поле битвы. Оказывается, это особенное ощущение…

– Летишь? – вдруг раздался над ухом князя знакомый суровый голос.

Сергей вздрогнул и выпал из облака мечтаний, больно ударившись о реальность. На прямой связи был сам Гордеев.

– Лечу, – не нашел лучшего ответа Преображенский.

– Меняй курс. Жду тебя в тронном зале… на ковре.

– Меня одного? – Сергей едва сдержался, чтобы снова не вскипеть. – А Бородача?!

– Он уже здесь. Еще вопросы? Или мне что, и на Каллисто «беркутов» послать?

– Вопросов нет. – Сергей покорно склонил голову и дождался, когда отключится линия.

 – Воротов, на прямую!

– Слушаю, ваша светлость, – мгновенно отозвался воевода.

– Ярослав Васильевич, я лечу в Кремль, вы там, дома, за меня… Справитесь?

– Не впервой, – озабоченно ответил Воротов. – Держитесь, Сергей Павлович. Гордеев крепкий старик, но и у него душа не каменная, да и справедливости ему не занимать. Обойдется.

– Надеюсь. – Преображенскому очень хотелось удрученно вздохнуть, но рядом были офицеры.

 – Буду завтра к полудню…

* * *

– Какой год на дворе? – Гордеев указал за окно, словно где-то там во дворе древнего Кремля – внутренней части великокняжеского дворца, например над Царь-пушкой, должны были висеть цифры. Прямо в воздухе.

– Двадцать третий, – ответил Бородач, старательно разглядывая темные прожилки в малахитовой колонне.

Его красное одутловатое лицо с крупным носом и рыхлой пористой кожей выглядело призовой иллюстрацией на тему «несправедливо обиженные придирчивой властью».

Между тем волосы его были всклокочены, то есть выглядели так, как могут выглядеть волосы человека, не снимавшего последние сутки боевой шлем, а руки и подбородок покрывала сажа.

– Вот именно! – Гордеев подошел к зачинщику конфликта вплотную. – Две тысячи триста двадцать третий. Не двести шестьдесят пятый и даже не девяностый, а триста двадцать третий! Уже тридцать лет никаких серьезных войн не было.