Женить нельзя помиловать

 – Живо! Впрочем, «железо» – это было сильно сказано.

Гвизарма осталась валяться там, где Хмырь ее уронил, а у Косого кроме дубины оказался лишь нож за голенищем дырявого сапога.

Подождав, пока вышеупомянутый нож и тесак Доцента очутятся на траве рядом с лапами Изверга, Бон и Глори выехали на поляну. Парень и впрямь держал наизготовку заряженный арбалет, но вся троица разбойников уставилась с нескрываемым ужасом отнюдь не на него.

– О, Ссуф, опять! – простонал пришпиленный к дереву Косой. – Ну за что?!

– А-а, старые знакомые! – усмехнулась Глори.

 – Что бы вам стоило сменить профессию еще после нашей первой встречи?

И тут я понял, почему физиономии Доцента и его «джентльменов удачи» казались мне знакомыми: два года назад эти оболтусы уже пытались напасть на нас неподалеку от Хойры. Вот ведь несправедливость! Всегда так: уделал всех я, а запомнили жену. Видно, такова, как сказал бы Бон, моя планида…

Пока мы с парнем связывали присмиревших разбойников, Глори присела на корточки перед примотанным к дереву Римбольдом.

Под глазом гнома наливался отменный синяк, кафтан с вывернутыми карманами был порван на спине, а рот заткнут концом собственной бороды. Знаете, что этот мелкий паразит пробурчал; когда Глори ее вытащила?

– Почему так долго?!

К сожалению гнома, моя драгоценная супруга, невзирая на свое королевское происхождение, считает неблагодарность одним из наитягчайших грехов. А уж неблагодарность, проявленная по отношению к ней, любимой… – Засиделись мы тут что-то, – задумчиво произнесла она, вставая и подходя к нам.

 – Поехали.

– Э?е?ей! – забеспокоился Римбольд. – То есть как это «поехали»?

– На драконозаврах! – отрезала Глори. – А я?

– Посидишь тут, подумаешь о своем поведении!

– А они? – Гном мотнул головой в сторону связанных разбойников.

– Посидят тут, подумают о своем поведении. К вечеру, если повезет, развяжутся.

– Не-а, – покачал головой Бон, подергав для верности узлы. – К вечеру – навряд ли.

Вот к утру…

– К утру – так к утру, – не стала спорить Глори. – Значит, ежели за ночь вас никто не сожрет и ты будешь просить как следует, они, быть может, тебя и освободят.

При слове «сожрет» Римбольд затрепыхался, как попавшая на крючок рыбка, но путы держали крепко. К тому же, откуда ему было знать, что в тутошних посадках уже давно не осталось зверья, способного сожрать что-либо, кроме одуванчика? Тогда гном с надеждой посмотрел на горе-грабителей.