В мертвом городе

А я в это время ухожу в ванную комнату и долго разглядываю в зеркале свою растерянную физиономию. И что там скрывать, я думаю о том, что не все еще в моей жизни потеряно, если такая женщина, как Катрин Вайс, признается мне в своих чувствах. Что я, такой-сякой хрен с перцем, в этой загребаной жизни еще кое-чего стою…

– Можно, я переоденусь? – спрашивает Катрин, когда я возвращаюсь в комнату…

Катрин уходит переодеваться, и в это время звонит телефон. Я беру трубку, и Сашин сломанный голос сообщает мне:

– Старичок, на меня наехали…

– Кто? – холодок пробегает у меня по спине.

– Не знаю… Но они хотят, чтобы никаких материалов по Углегорску не появлялось… Сейчас они должны приехать за пленками, что мне делать?

Я смотрю на часы – начало второго ночи.

– Отдай, – хрипло говорю я.

– Они требуют все: и магнитофонные записи, и фотопленку…

– Отдай им все!

– Старичок, – хорохорится Саша Бронфман, – это мой хлеб…

– Пусть они им подавятся… И не вздумай выглядывать из окна, запоминать номер их машины, – советую я.

 – Отдай и все. И ложись на грунт: никаких лишних телодвижений, звонков по телефону и жалоб, понял?

– Понял, конечно… Только обидно до соплей…

– Ничего, утрись и живи дальше… А главное – не возникай.

В голубеньком китайском халатике, с распущенными волосами и совершенно без грима, Катрин стоит на пороге и слушает, как я разговариваю.

– Ну, держись, Сашок, утром я тебе перезвоню…

– Если я до утра доживу, – шумно вздыхает Бронфман.

– Не паникуй, Саня, они в таких случаях ни о чем не предупреждают, а просто забирают то, что им надо, и оставляют труп… Здесь, я думаю, другое…

– Хорошо бы, – опять вздыхает Бронфман, и мы прощаемся.

– Что-нибудь случилось? – спрашивает Катрин и внимательно смотрит на меня, изящным движением тонкой руки отбрасывая волосы за плечи.

– У нас все время что-нибудь случается, – уклончиво отвечаю я, иду к Катрин и молча обнимаю ее. Она прижимается всем своим долгим, теплым телом и опускает голову на мое плечо.

Я перебираю ее волосы, дороже которых нет у меня сейчас ничего на свете, вдыхаю их запах, и постепенно всем своим существом переливаюсь в нее – дышу ее дыханием, живу ее сердцем, думаю ее мыслями. Так мы и стоим некоторое время, как два сообщающихся сосуда, медленно и жутко перетекая друг в друга, объединенные самым древним и сильным инстинктом – извечным инстинктом нашей плоти.

V

Катрин накрывает стол, а я молча наблюдаю за ней.