Дурачок, или Эротический сон в августовскую ночь

Мендельсона-Бартольди на стихи Йозефа Эйхендорфа, правда, некоторые полагают, что Г. Гейне. Я любил петь её в юности.

Продолжать, однако, на стал, потому что в песне говорилось про лиственный лес… А у нас, кстати, сосен нет, пинии только. Они, да, похожи, только иголки в три раза длиннее. И то на сопках растут. А тут родное – «Со-осенки!»…

И вспомнилось, как в детстве гулял с дедушкой в леске, грибы собирал. Под соснами маслята были… Огляделся на ходу… Куда-а-а. Близ такой-то незарастающей народной тропы… Тут едва какой грибочек головку покажет – сейчас выковырят, и грибницу не пожалеют…

Тропа упиралась в очередь, а очередь – в источник… Так в старину дороги заканчивались у сельского магазина… Большей частью стояли женщины, но передо мной оказался зачуханный мужичонка… Все молчали.

Двигались очень медленно. Желая узнать, почему, пошёл посмотреть.

Источник довольно бодрой струёй вытекал маленьким водопадом из расселины в небольшой скале. Под ним было озерцо. Но люди подставляли свои ёмкости под струю, а не чёрпали.

И я понял, что оно едва ли случайно: не верят в чистоту озерца: Кадеруссель не дремлет.

Вернулся к своей очереди. И тут где-то у дороги возник и стал приближаться стрёкот. Очередь всполошилась и начала быстро рассеиваться по бору. Побежали и мы с мужичонкой: «все бегут – и мы бежим». А пакеты с бутылями бросили, тоже как все… Вскоре напали на яму, то ли воронку. Просвистела мысль: «Может быть с войны ещё, от фугаса». Прыгнули. Там было чуть не до колен прошлогодних листьев.

– Закапывайся! – приказал зачуханный. —

Я лёг на спину и закидался хорошенько.

– Чего такое? – спросил потом.

Но тот не успел ответить, потому как на нас навалились какие-то тётки, хорошо не жирные. Но всё равно воздух из брюха выпустили. Я дышал мелко-мелко, будто вкруг меня обвилась анаконда. «Анконда наверняка не пердит», – подумалось.

Все молчали… Стрёкот, отдалившийся было, снова стал приближаться, и вдруг стих.

– А ну вылезайте! – сказал грубый мужской голос. —

Тётки надо мной зашевелились и гнусно захныкали, поминая почему-то золотой юань.

Мне наступили и на грудь, и на живот, и на лицо… Терпел, мысленно матерясь. Сердце оглушало барабанным боем…

– Документы! – приказал тот же человек. —

Молчание… И тут одна запричитала, что забыла дома.

– С нами пойдёшь, – приказал грубиян. —

Как же она плакала, как причётывала, как умоляла!.. Ей не отвечали… Причёт же вела правильно – по старинке: «Деревенская, сразу видно.