Идеальное несовершенство

И кто второй? А если найдем второго подозреваемого, первый тоже становится сомнительным.

Анжелика в задумчивости накручивала локоны на палец.

– Кажется, де ля Рош надеялусь…

– Это фоэбэ без Традиции, ничего по поведению и не поймешь.

– Может, именно к тому ону стремилусь…

– Может.

– Полагаю, они культивируют нас на своих Полях, знают, как на нас можно сыграть.

– Или же им только кажется, что знают…

Собственно, так и выглядела ловушка, в которую поймал ее отец: бархатный капкан доверия.

Еще минута такого диалога – и она была не в состоянии представить хоть какие-то формы отказа от его просьбы.

Она вышла из замка, попрощалась с матерью, нашла Замойского и затащила его на аэродром; сперва хватило шутливого флирта, в конце пришлось тянуть его едва ли не силой. Багаж ждал в самолете. – Пора, пора, потом будем пикироваться, – подгоняла она воскрешенца. Адам с видимым усилием выказывал гнев и возмущение; отчаянно старался отыгрывать нормального человека и задавал, к сожалению Анжелики, сотни каверзных вопросов.

Однако истина давно перетекала к нему путем подсознательного осмоса неназываемого. Он кричал, но не сопротивлялся – сопротивление не имело смысла; эта истина тоже дошла до него без слов. Вошел в самолет, уселся, пристегнул ремень. По тому, как он кладет ногу на ногу, она поняла: не хочет показаться смешным в ее глазах. Все еще продолжал расспрашивать, и она, наконец, сказала ему:

– Из того, что я знаю, ты воскрешен из останков, найденных на борту «Волщана» трезубцем отца.

Добавь себе шестьсот лет.

Она почти уснула в ванной. Но вода слишком быстро отдала тепло, и Анжелика очнулась, вся дрожа. Вытерлась, расчесала волосы.

Гроза уже закончилась (Африка – это мужчина, его гнев и наслаждение никогда не длятся слишком долго), и Макферсон открыла окно в холодную влагу ночи. Ночь была темной, безлунной, но Анжелике достаточно было лишь закрыть глаза, чтобы увидеть тот же пейзаж, который все эти годы, день за днем выжигали в ее мозгу фрески отраженной жары: наполовину – сухие прибрежные пустыри, наполовину – серебристо-синий океан.

Во время первых ночей, проведенных в этой келье, Анжелика (но какая Анжелика? – не эта, другая, пятилетний щенок) боялась выглянуть в окно; впрочем, в сумерках, да и днем – тоже. Ее пугали эти бесконечные пустоши, две бесконечности двух стихий.