Якса. Бес идет за мной

Наконец пила воткнулась в тело и кости, окрасилась кровью, окропив края корыт, между которыми извивался Килиан.

– Из дикого леса выведи нас, Господи! – заговорил он вдруг рвущимся голосом. – В сбор, который выстроил ты для нас в лесной глуши!

И потом добавил хрипящим злым голосом:

– Я вернусь! Вернусь за вами, дети мои! Смотрите на меня вблизи, запомните всё, и сохраните в памяти своей боль. Будете выть со мной в бездне, проклятые! Проклятые! Прокля… тые…

Последние слова он едва хрипел. Пила резала его безжалостно, раз за разом, к шелесту располовиниваемого дерева добавился хруст костей.

Какая-то женка милосердно закрыла глаза ребенку, что сжимал побелевшим кулаком камень с дороги.

– Ровно! Дальше, раз, два!

– Оставь нас в покое! – крикнул какой-то парубок. – Пошел прочь! Пошел!

– Гром, обереги меня от злого!

А Килиан смотрел, но уже не на дикую толпу, не на мучителей. Меж смердами и рабами, смердящими, будто козлы, бедностью и неволей; дышащими, словно быки, жаждой мести, увидел скорченную, пригнутую к земле фигуру Яранта.

Тот был свободен! Пьяная от крови толпа ничего ему не сделала. Почему же он стоял между холопскими волками неразорванный и нетронутый?

Килиан всматривался в сына широко раскрытыми глазами. До самого конца, до того момента, как кровь полилась из его раскрытого рта. Когда же понял – все и закончилось. Таким он, собственно, и остался: спокойным и смотрящим.

– Глаза! – застонал кто-то, не выдержав. – Эти глаза! Чур нас!

– Закройте их ему! Быстро!

– Крючком выковыряйте!

И вдруг снова поднялся шум, крики, стоны.

Пламя побежало по крыше усадьбы, а весь град вспыхнул, словно большой факел.

И пылал долго, до полудня следующего, горького дня.

* * *

Булксу прибыл утром. С людьми, торжествуя. Весь аул вышел на луга и поля перед юртами, поприветствовать даркана, старшего, вельможного; каждый ел с его руки.

Добыча была невелика. За конем Тормаса, мужа его сестры, шел, спотыкаясь, маленький лендийский паренек.

Шел с арканом на шее, руками и головой в деревянных колодках; шел всю ночь, а порой и бежал, задыхался, волочимый на аркане.

За это время в клочья разодрались его чижмы, обнажив окровавленные ноги. Края дубовых колодок ободрали шею и запястья ручек до крови. Малыш уже не плакал, не жаловался. Просто шел бездумно, шаг за шагом, оставляя после себя кровавые потеки. По колеям и ямам, что выбили неподкованные копыта хунгурских коней.