Звери у двери

Конечно, разумное зерно в них присутствовало, и где-то он был прав. Но какое право имеет кто-то указывать мне, что я должен делать? Почему я вообще должен кого-то слушать? Ведь это – неправильно! Пытаясь удержать разгорающийся внутри огонь, я вцепился в медальон и процедил сквозь зубы:

– Поверь, я не нуждаюсь в посторонних советах. Не сумел сам – дай дорогу другим.

Слабый голос внутри пискнул: дескать, ещё минуту назад я собирался сказать совсем другое, но ревущее пламя ярости тотчас пожрало ничтожный писк.

Илья недовольно покосился на меня, и вдруг в одно мгновение его физиономия обратилась маской бешеного животного, одержимого жаждой крови. Вцепившись в медальон, он прохрипел:

– А я тебе и не советую! Или ты убираешься к чёртовой матери, или я сам тебя уберу! Понял?!

И я ему врезал.

Ударил так, словно собирался убить. Удар оказался неожиданно сильным не только для Илюхи, отлетевшего на несколько метров, но и для меня самого. Взглянув на поверженного товарища, который неуклюже барахтался в облаке пыли, я ошеломлённо уставился на сжатый кулак, силясь понять, как же такое могло произойти.

Потом повернулся и встретил взгляды спутников. Разные они были.

Паша выглядел испуганным, Витька – изумлённым, а девочки… Девочки с интересом следили за происходящим. У Гали на загорелой физиономии вовсю светилось ожидание.

– Я! Тебя! Убью!

Илья уже успел встать на четвереньки и, сплёвывая кровью, исподлобья сверкал жёлтыми (жёлтыми?!) глазами.

Стоило ему выплюнуть последнее слово, давешняя ярость вновь накрыла меня неудержимой волной. Несколько мгновений я вообще ничего не видел и не соображал, что делаю.

Когда багровый туман несколько рассеялся, я обнаружил себя лупящим Илью головой о ближайшее надгробие. Камень трещал и разлетался мелкими осколками, а товарищ яростно шипел, пытаясь сомкнуть пальцы на моём горле.

Кто-то вцепился в спину и попытался оттащить назад.

Даже не поворачиваясь, я дёрнул плечом, и неизвестный перестал донимать меня всякими глупостями. Илья последний раз царапнул ногтями по коже шеи и обмяк. Глаза его помутнели, а на губах начали лопаться алые пузырьки.

– Всё! – прохрипел он. – Больше не надо… Я больше не буду. Пусти…

Я встряхнул его, словно какую-то куклу, и отшвырнул в сторону от треснувшей плиты.

– Не смей мне указывать! – рявкнул я и поднялся на ноги.