Гаугразский пленник

Гусенице не понравилось, и она попыталась выползти из-под маленьких пальцев с обкусанными ногтями, но Ахсаб не пустила, плотнее прижав руки к земле. И зашептала, забормотала что-то: как ни старалась Мильям, ей не удалось разобрать ни единого слова.

Лицо Ахсаб стало странным – как если бы она спала с открытыми глазами и смотрела очень интересный, но никому больше не видимый сон. Четыре черные косички – тоненькие, не то что у Мильям, – размеренно покачивались из стороны в сторону.

Вдруг она тихонько вскрикнула и убрала руки.

На земле, беспомощно трепеща крыльями, сидела большая красивая бабочка. Мильям восхищенно выдохнула. Ахсаб отряхнула с ладоней чуть-чуть пыльцы:

– Вот.

– А она умеет летать?

– Не знаю. Научится, наверное.

Мильям протянула бабочке указательный палец. Та щекотнула ее усиками и доверчиво перебралась на него, некрепко уцепившись дрожащими ножками. Мильям поднялась с корточек, вытянула руку вперед: бабочка вцепилась в палец крепче. С ее желтых крыльев испуганно смотрели голубые и красные глаза с черными каемками.

– Посади на дерево, – посоветовала Ахсаб. – Она тебя боится.

Бабочка очень не хотела покидать палец Мильям, но в конце концов ее удалось стряхнуть на толстую ветку яблони, усыпанную новорожденными зелеными плодами. Там она сложила крылья, отчаянно стараясь казаться неприметной. Вокруг удивленно порхали мелкие и неказистые яблоневые плодожорки.

Мильям сглотнула. Спрашивать было нельзя, она знала, – но хотелось настолько остро, до дрожи и холода в груди, что вырвалось само собой:

– Как… ты это делаешь?

Ахсаб искоса глянула на нее прищуренными глазами.

Так, будто была на две головы выше ростом:

– Тебе-то зачем?

Если б в ее голосе было хоть чуть-чуть меньше гордости и презрения, Мильям бы стерпела. Есть зима и лето, горы и виноградники, овцы и козы, мужчины и женщины, первые и вторые дочери в семьях. Так устроен мир, и глупец тот, кто захочет, чтобы виноград вызревал зимой, а женщины уходили на войну. Но эти уничижительные искорки в глазах Ахсаб… сокрушительное, словно лавина с вершины Ала-Вана, превосходство в ее словах…

Мильям ничего не ответила.

Молча, сжав зубы и тоже сузив глаза так, что весь мир превратился в одну расплывчатую щель, кинулась вперед и вцепилась обеими руками в тонкие, как голые осенние лозы, скользкие от масла косички.

…Разошлись, тяжело сопя и осипшими голосами выкрикивая друг другу оскорбления, уже бесполезные, обкатанные, будто камешки со дна ручья Азру.