Наследник

Кредитный билет 1872-го с портретом великого князя Дмитрия, не самая редкая бона, но очень выразительная: этот полуповорот головы, этот надменный взгляд. В подписи управляющего Анникина есть что-то дерзкое, почти хулиганское: угловатое летящее «а», размашистый завиток. Тоже недорогая, но любимая моя «катенька», екатерининская сотня, на которой у государыни трогательный, едва ли не смущенный девичий вид. А вот истинная драгоценность, облигация семнадцатого: сохранность так себе, оторван уголок и рядом два чернильных пятнышка, – но это та самая, из уничтоженного тиража, с красноречивой опечаткой в имени Дзержинского…

А это откуда в моем альбоме?!.

Несерьезно маленький бумажный квадратик с шестью издевательскими нулями, дикое лилово-зеленое подобие примитивнейшего дизайна – профанация самой сути бумажных денег. Сто процентов, так называемые «купонокарбованцы», тьфу ты, не выговоришь, а в народе просто фантики, не продержатся долго, равно как и так называемая страна, где их отпечатали.

Бонисты – хранители самого мироздания, по договору с вечностью условно облеченного в форму таких нежных и бренных на первый взгляд банкнот. Но есть в бумажных деньгах неодолимая сила, это они, а не рукописи, по-настоящему не горят и не пропадают в сырых подвалах. Рано или поздно, самыми извилистыми и невероятными путями они все-таки приходят в мою коллекцию.

И, возможно, именно поэтому до сих пор не рухнул с концами столь же непрочный и условный мир.

* * *

У Димы Протопопова надрывалась мобила. Денег на ней почти не оставалось, и Дима страдал, раздумывая, брать или не брать. Конечно, все-таки ответил – и конечно же, это оказался не спонсор, а ровно наоборот.

– Нет, – бросил отрывисто, без мата: по мобиле Дима всегда был предельно краток. – Может, завтра. Звони.

Ответной реплики он не дослушал.

Надо было что-то делать. В качестве «чего-то» Дима набрал номер спонсора и снова услышал про «вне зоны». Вообще-то зона по спонсору плакала давно, и Дима знал, когда соглашался, его неоднократно предупреждали, что этот запросто может кинуть, – но почему, [… … …], именно сейчас?!

Последнюю фразу он выговорил вслух, как раз когда вошла секретарша Лиля со шлейфом запаха «нескафе». Приняла на свой счет и попятилась за дверь.