Завет Нового Времени. Книга первая. Город двух лун

– Чирьи, спрашиваю, прошли?

– Куда там! – махнул рукой солдатик.

– Плохо, Никита. Нужно переливание крови делать.

– Ты же знаешь, Лазарь, что я уколов боюсь.

– Ну, хозяин – барин, – сказал фельдшер, указывая на двери, – ходи так.

– Да ты чё, Лазарь?

– Освободи лазарет, – серьёзно произнёс фельдшер и выставил охранника из кабинета, – приказ начальника тюрьмы, Никита. Ничего личного.

Никита обиделся и сильно хлопнул железной дверью.

– Павел Израилевич Савелов, – представился фельдшер, запирая решетку на большой амбарный замок и добавил: – Погоняло Лазарь.

– Михаил Аронович Левин. Кандидат. Скажите, Павел Израилевич…

– Лазарь.

– Лазарь. Значит, тюремную больничку из-за вас лазаретом называют?

– А что? Мне нравится это старое название. В нём всё – и Господь, и воскрешённый Его сыном Лазарь. В тюрьме на медицину надежды нет, если не верить в Бога и в то, что только он способен и воскресить, и покарать. Вот ты, Михаил, в Бога веруешь? – фельдшер посмотрел на Михаила, а тот отвернул глаза.

– Понятно, – вздохнул Лазарь, заливая кипятком до половины наполненные чаем большие железные кружки. На столе появился кусковой сахар.

– Это у меня наследственное, – пояснил Лазарь, обжигаясь чифирем. – Бабка очень любила кусковой сахар. С детства привык. Ты пей. Его пока горячий надо вкусить. Остынет – превратится в отраву.

Михаил поднёс кружку к губам. Горячие края обжигали, в лицо бил жар облака, насыщенного запахом выпаренного из листьев чая кофеина. Терпкий вкус чифиря вызвал тошноту.

Михаил скривился, но заставил себя сделать ещё глоток.

– Я вырос у бабки с дедом, – говорил Лазарь, – они очень любили меня, баловали, хотя с отцом у них отношений не было никаких. Старики воспитывали меня в традиции. Сами понимаете. Я был примерным еврейским ребёнком, и очень старался. Потом, когда родители забрали меня от стариков, я увидел как им неудобно со мной и «с той дурью, которую вбили мне в мозги старики». Я чувствовал, как родителям было непросто ужиться со мной.

И я страдал. Сами понимаете. А когда видел, как раздражаю их своей тоскою – страдал ещё сильней. Потом мне всю жизнь не хватало свободы, в которой меня воспитали дед и бабка. Понимаете?

– А что родители? – спросил Михаил, с трудом ворочая, задубевшим с непривычки к чифирю языком.

– Моим родителям недоставало «стержня», который был в этих стариках. Я долго не мог понять, что их так отличает, а потом понял: стержень. Отец очень ревновал меня к своим родителям.