Препараторы. Сердце Стужи

Так что, наверное, оно и к лучшему.

Омилия шевельнула рукой, и их пальцы переплелись.

– Я постараюсь узнать что-то о Магнусе, Мил… К нашей следующей встрече. Я буду ждать.

– Я тебе напишу. – Ведела будет не в восторге. – И ещё, Унельм, я подумала… Когда-нибудь, если это будет безопасно. Например, если родители соберутся в Летний дворец, а я останусь… Может, это ты мог бы прийти ко мне в гости? Если не боишься. И если хочешь…

– Хочу ли я прийти в гости в прекраснейший дворец Кьертании к прекраснейшей девушке Кьертании? Даже не знаю, надо подумать.

Их пальцы сплелись теснее.

Стук повторился – тихий, но настойчивый. Унельм вздохнул.

– Я столько не успел тебе рассказать. И о стольком – спросить.

– Мы что-нибудь придумаем, – пробормотала она, сама в это не веря.

– Мил… – вдруг сказал он, и тепло скользнуло по её пальцам вверх – к сердцу. – Можно мне поцеловать тебя на прощание? Это не будет оскорблением страны или предательством родины, как думаешь?

– Даже не знаю.

Надо подумать. – Сердце в груди сорвалось вниз. Ни разу за все их встречи он не целовал её. И она сама – не раз целовавшая других – отчего-то трепетала от одной мысли о том, чтобы поцеловать его первой.

Он приблизился к ней, и она почувствовала его запах – как будто они знали друг друга тысячу лет.

Синие глаза и светлый широкий шрам на лбу – так близко. Она вздрогнула, подумав: никто не узнает об их встречах, об этом поцелуе, но сейчас, через мгновенье, обратной дороги не будет.

Она подалась вперёд, навстречу этому теплу, свету, запаху – а потом ощутила мягкое, мимолётное прикосновение его губ к щеке.

– До свидания, – прошептал Унельм, и она подалась вперёд… Но он уже отступил, улыбаясь, – а потом вышел из комнаты, навстречу красной от волнения Веделе.

* * *

Омилия вернулась домой с рассветом и, само собой, чувствовала себя так, как будто вовсе не ложилась, когда служанка вошла в её покои, чтобы разбудить.

– Мне нездоровится. Я встану позже.

– Жаль это слышать, пресветлая госпожа, – сказала служанка – не Ведела, другая, – робко улыбаясь и приседая, – но ваша матушка, она…

– Доброе утро.

Никогда прежде Корадела не врывалась к ней в покои вот так, и Омилия почувствовала, как кожу, будто озёрную гладь, сковывает холод.