Ты – Моя Обитель

– Дамы, вы уже готовы? – спросил Баринов, входя к ним.

– Стучать не учили? В лифте родился? Это не гримерная, а проходной двор какой-то! – заорала она.

– Да что с тобой? – опешила Алиса от ее реакции. – Юля… – а она не могла ничего ей ответить. Лишь, замерла как статуя на одном месте и тоскливо глядела на разбитые осколки. Баринов, заметив рассыпанные на полу цветы и стекло, вытащил телефон, видимо проверяя, какое сегодня число. Удостоверившись в правильности своих догадок, он набрал номер и приказал:

– Сейчас Юля подъедет.

Проследить.

– Юля…

– Оставь ее, Алиса. Пойдем, – сказал он и вывел жену из гримерки. Он единственный, кто знал и понимал, что сейчас творилось с Юлей. Знал, исправить ничего не мог, но помогал и поддерживал, как умел…

Юля пулей выскочила на парковку, трясущимися руками открыла машину, завела мотор и умчалась туда, где сможет, нет, не исцелить, а на время унять пылающую жгучим огнем рану. Принять на время обезболивающую дозу для воспалившегося душевного увечья.

Будучи погруженной в собственные мысли и переживания Юля не заметила, как эскорт из нескольких дорогих автомобилей тут же последовал за ней…

Юля доехала до скромного заведения, закрытого типа, принадлежащего Баринову. Зашла внутрь и кивнула официанту. Ее здесь уже ждали. Не в первый раз Юля приходила сюда “лечить” свою жалкую душонку. Она села за столик и через минуту перед ней поставили в ряд одиннадцать рюмок текилы, блюдце с нарезанным лаймом и солонку.

Две рюмки Юля отодвинула от себя в сторону несуществующих собеседников за столом. Девять рюмок Юля выстроила в ряд перед собой. Она прекрасно осознавала причину своего глупого истеричного срыва…

Дата. Двадцать четвертое сентября. Ее персональная роковая дата. Случаются такие “знаменательные” дни, которые вгрызаются в память навечно. Их нельзя забыть, нельзя стереть, нельзя вытравить. Дни, которые будешь помнить всю жизнь. И страдать, завывая от тоски и горя.

Двадцать четвертого сентября в возрасте шести лет Юля потеряла отца.

Единственного мужчину в ее нелепой жизни, который ее по-настоящему любил. Юля его уже плохо помнит. Размытые очертания его лица проносятся перед глазами, длинные развивающиеся кудри, смешные черные усы, которые маленькой шкоде Юльке нравилось дергать и тянуть в стороны под его рокочущий смех, его глубокий басистый голос, который был слышен по всей округе, даже если он говорил шепотом.