Преступная гардеробщица

Надя, глядя на коллегу, тоже, лишь недоумевала, как это занесло какого-то вора среди бела дня, да ещё и в кабинет к директору? В общем, они честно выполняли распоряжение – находились в дозоре на своих рабочих местах. Но надо было видеть, какое небывалое оживление охватило работников всех остальных специальностей, возрастных категорий и полов – это было похоже на грандиозное необычное развлечение. Каждому хотелось поймать хоть кого-нибудь, тем более опасного злодея.

И как такое получилось, что его ловили всем миром – то бишь всем театром? Так просто, рассудили – пока вызовут милицию, его и след простыл.

Потом всё равно, конечно, вызвали – сдать его, готового, пойманного преступника. Ибо да, его схватили, арестовали и всё как положено. Подробности этого подвига простого народа передавались затем из уст в уста другим поколениям гардеробщиц.

То ли совсем уж он нерадивый был вор, то ли невезучий, но, оказывается, лично сама директриса и застукала его прямо в своём кабинете! Он, однако, говорят, грубо отпихнув её, сбежал.

За ним гонялись, пока он не заперся в одной из комнат, бедолага. Затравили, как какого-нибудь косого, чтобы за ужином под белым соусом его слопать. Наде и в самом деле, вопреки коллективному воинственному настрою, было его чуть ли не жаль. Вообще, было во всей этой истории что-то… то ли гротеск, то ли неувязка, Надежда даже подумала, что если бы вдруг пересеклась с этим «косым», то вряд ли стала бы разбиваться в лепёшку для его отлова.

Так ведь нашёлся один безрассудно храбрый электрик – возглавил группу захвата из двух билетёрш с большим стажем и одной гладильщицы, из самых активных.

Задержание проводил собственноручно – не иначе, с самой большой отвёрткой наперевес, не дожидаясь милиции.

Надя только видела, как уже связанного вора волокли из здания театра к машине с синей мигалкой – вроде по-настоящему волокли, к настоящей машине. Но всё равно – лживая какая-то сцена выходила, еще больше отталкивающая из-за своей неубедительности.

Уж не постановка ли? Ведь театр.

И за вора было как-то страшно неловко – что он так позорно попался и покорился. Он был растерзанно-потный, как какой-нибудь молодой революционер-подпольщик – с такими бунтарскими ранне-комсомольскими вихрами; в выбившейся из брюк, почему-то белой, рубахе, – в одной рубахе почти зимой – с багрово-красным лицом, низко опущенным долу – от стыда?! И рост, на самом деле нешуточный, от скрученности потерялся.